Другая жизнь Ромы Гончарова 3 - Поток Нейтрино

— Тогда у меня встречное предложение, — сказал я. — Обычный договор: практика на ваших заводах, отдельная оплата каждой разработки, которую вы примете, и право первыми смотреть мои проекты по вашей теме. Начнем с малого и посмотрим, сработаемся ли. А все мое инженерное будущее оптом не продается.

— Наемный инженер… это скучно, — разочарованно сказал Трубецкой. — У нас их тысячи, причем первоклассных. Нам не нужен еще один наемный работник, Гончаров. Дому нужен свой человек. Свой. Понимаете?

— Пока нет, — покачал головой я. — Объясните.

Вместо ответа он выдвинул ящик стола, достал оттуда и положил передо мной фотографию.

С карточки смотрела светловолосая девушка лет восемнадцати со спокойным умным лицом. Снимал хороший фотограф и явно не для семейного альбома. Что-то вроде профессиональной фотосессии.

— Софья Михайловна Трубецкая. Моя троюродная сестра. Восемнадцать лет, умница, языки, рояль, характер лучше моего. — Никита усмехнулся собственной шутке. — За ней доля в конструкторском бюро и семейный вклад. Ветвь боковая, в главном совете Дома ее линия не голосует, но Трубецкая настоящая, без притянутых архивных контор.

Я смотрел на фотографию и уже понимал, куда все едет, но все равно спросил:

— И при чем тут я?

— Брак, Гончаров. В Дом входят через брак — так входили люди и познатнее вас. Сейчас помолвка, свадьба после вашего совершеннолетия, все пристойно. И берете фамилию.

— Какую фамилию?

— А вы как думаете?

— Трубецкой-Гончаров? — ухмыльнулся я.

— Нет же, — весело качнул головой Никита. — Гончаровы, без обид, не Дом. Условие Дома — фамилия Трубецкой. Нам нужно, чтобы все ваши будущие достижения принадлежали этой фамилии. Иначе предложение теряет смысл.

Где-то в глубине дома часы пробили один раз. С учетом дороги и прощаний времени на разговор оставалось полчаса.

— Софья Михайловна об этом знает?

— Софья Михайловна дала принципиальное согласие на брак по решению семьи. — Никита пожал плечами. — Имя жениха ей назовут, когда будет что называть.

Что у меня в этот момент было с лицом, не знаю, но ему хватило.

— Только не надо вот этого, Гончаров. Никто ее под венец веревкой не тянет. У нас так женится половина Петербурга! И живут, заметьте, не хуже вашего.

Я посмотрел на снимок. Красивая, умная, из семьи, о которой пишут в светской хронике. Согласие у нее взяли заранее и подшили к делу. Оставалось вписать имя жениха.

А потом я вспомнил нашу кухню. Клеенку в подсолнухах, свидетельство с подписью государя посреди стола и мать: как она вытерла чистые руки о фартук и сказала: «Кому рассказать — не поверят. Гончаровы — и государь…»

Для Трубецких моя фамилия не стоила ничего, ее даже через дефис брать не хотели. А для меня в ней теперь были отец Ромки с его краном, мать с ее пирожками с вишней и Таська с вечной книжкой за едой. Вся жизнь, которую я только-только начал считать своей.

— Что вы молчите, Гончаров? — поинтересовался Никита и взболтал остатки пойла в стакане. — Такие предложения мой Дом делает раз в поколение.

— Я все понял, Никита Андреевич. И отвечу по-деловому, без обид. — Я отодвинул фотографию по столу к нему. — Договор на практику — да. Оплата за каждую принятую разработку — да. Приоритетное право на мои проекты по вашей теме — готов обсуждать. Фамилия, брак и десять лет работы на Дом — нет.

— Вы что, торгуетесь? — удивился Никита, со стуком поставив стакан. Стукнуло сердито. — Это не рынок, Гончаров. Условия Дома не обсуждаются. Либо все, как вы выражаетесь, оптом, покупаем с потрохами, либо ничего.

Ответить я не успел: перед глазами развернулось серое окно.

Персональное предложение.

Наименование: вхождение в Дом Трубецких.

Основание: зафиксирована кратчайшая доступная траектория социального роста.

Условие: принятие предложения Дома Трубецких в полном объеме, включая брак и смену фамилии.

Результат обеспечивается третьей стороной.

Штраф за отказ: одно внеочередное обязательное задание.

Носитель: Роман Гончаров.

Содержание и срок выдачи: не раскрываются.

Срок принятия решения: 00:03:00…

[Принять] [Отклонить]

Вот, значит, как. Раньше отказы не стоили мне ничего, предложение системы просто уезжало в «Отложенные», и на этом все заканчивалось. Теперь под отказом стояла цена, и цену эту от меня прятали.

«Штраф затронет других людей?» — мысленно спросил я.

Нет.

Хоть так. «Содержание внеочередного задания?»

Содержание и срок выдачи не раскрываются условиями обслуживания.

«Кто третья сторона?»

Сведения о третьих сторонах не предоставляются.

«Ты говорила: четырнадцать заданий — это четырнадцать, и девятнадцатого августа договор закрыт».

Количество, график и продолжительность расчетного периода не изменяются. Внеочередное обязательное задание расчетным периодом не регулируется.

Окно свернулось в строку таймера. 00:02:14… Вопросы больше не рассматриваются — прием окончен.

Красиво, ничего не скажешь… Трубецкие и система смотрели на меня одинаково: как на актив, который надо разместить повыше и повыгоднее. А хочу ли я сам становиться другим человеком, никого не интересовало.

— Ну? — поторопил Никита. — Я жду, Гончаров. Либо все, либо ничего.

Строка таймера висела между нами посреди его кабинета, и видел ее только один из нас. Я посмотрел сквозь нее — прямо Никите в глаза — и сказал вслух, им обоим сразу:

— Нет.

Строка мигнула и погасла. Система промолчала.

— Ну и дурак ты, Гончаров, — сказал Никита, разом убрав «вы» вместе с вежливостью. — Нет, я даже не злюсь, лично я не особо и хотел. Но мне тебя жаль.

Долив себе из бутылки, он продолжил, не предлагая мне:

— Ты хоть понимаешь, куда собрался? В Москве такие, как ты — умненькие провинциальные мальчики с золотыми головами, — каждый сентябрь сходят с поездов целыми вагонами. Через пять лет они считают чужие болты в чужих институтах и радуются премии к празднику. Одиночек там не ждут. Совсем.

— Возможно, — сказал я.

— Танец с княжной тебе голову вскружил? — коротко рассмеялся Никита. — Один танец — это один танец. Ко двору тебя не звали и не позовут, там таких развлечений на каждом балу по дюжине. А проекты твои без денег Дома останутся бумагой. Красивой бумагой с автографом когда-то первого ученика — повесишь в рамочке у себя в хрущевке, ха-ха!

Все это могло оказаться правдой, каждое слово, я и сам так думал, вот только платить за страховку от этой правды он предлагал всем, что у меня есть, и вперед.

— Может, вы и правы, Никита Андреевич, проверим, — сказал я, поднявшись, и направился к двери, а на пороге обернулся. — Тогда, когда мы познакомились на Косе, вам не принадлежал берег. Здесь