Патримоний святого Петра - Дмитрий Чайка

архидьякону, а тот приставил к нему некоего Льва, который по щелчку пальцев покупал потребное. Нужен большой котел? Получи. Нужны льняные тряпки, старые паруса и веревки — по всем церквям кинули клич, и их повезли телегами. Нужно сидеть и резать все это в мелкое крошево? Возьми десяток послушников. Пусть умерщвляют плоть свою праведным трудом. И так во всем. Чего бы Малх ни захотел, он ни в чем не знал отказа. И это пугало. Ведь у всего есть цена. А здесь цена — будущая жизнь. Или он успеет до восхода Плеяд (1), или нет. Если успеет, его судьба станет совершенно иной. А если нет, ему найдут замену. Так пояснил Марк, и книжник-сириец не на шутку воспылал усердием.

Умелые столяры делали доски из бука и дуба, выглаживая их до зеркального блеска. Скоро догадались, что резать нужно поперек волокон. А еще немного погодя перешли с дуба на кипарис. Оттиски получались лучше. Искусные каллиграфы готовили образцы, в которых дьякон Лев лично проверял каждую букву, безжалостно отправляя на переделку, если что-то было не по нраву. Марк настоял, чтобы предложения отделялись точками по замыслу Аристофана Александрийского. А еще настоял, чтобы слова в строке разделялись. Дьякон Лев на него ругался страшно, но Марк до самого блаженнейшего папы дошел, и тот благословил. Его святость к старости стал слабеть глазами, а так читать намного удобнее.

Целый десяток лучших резчиков корпел над досками. Они летели в огонь, ежели хоть малейший завиток не соответствовал великому замыслу. А потом сириец рискнул и заказал художникам картины для будущего кодекса. Их тоже вырежут на доске. Это Марк посоветовал. Он сказал, если успеют, вставят рисунки в новую книгу. А если не успеют, то и ладно. Этого никто не обещал. А ведь Малх понял, что затеял хитроумный рекс. Лучше пообещать меньше и дать больше. Тогда благодарность великих и вовсе не будет знать границ.

Малх потерял аппетит и почти перестал спать…

* * *

Прим сидел за домом, щелкая орехи. Вечер. Холодно. Он завернулся в толстый плащ, и сидевшая рядом Фауста завернулась тоже. Сидит, носом хлюпает и потягивает горячее травяное варево из термополия. Ей с вином нельзя, а Приму можно. Он по всем законам взрослый муж.

— Будешь? — Прим протянул Фаусте плошку.

— Давай, — согласилась та и бросила в рот миндаль. — А я тебя слушала вчера. Бабы сказали, повысили тебя. Ты теперь не чтец, а экзорцист. Того и гляди аколитом станешь.

— Ты в Латеранскую базилику пришла? — удивился Прим. — Зачем? Ваша семья к Пуденцию ходит.

— Дурак, — почему-то обиделась Фауста. — Сам догадайся.

Прим догадался. Фауста ему нравилась. С того самого времени, когда от стражи в сарае его прятала. Сама ведь могла под плеть попасть, но воровала для него еду, не сказав даже брату. Он ей тоже по сердцу. Парень это чувствовал. А раз так, толпы женщин, обступающих его после проповеди, Фаусте понравиться никак не могли. Бабы ревнивы все как одна. Слава богу, Приму хватало ума не связываться с прихожанками. Это Марк ему подсказал. Если подобное случится, всему конец. Курятник ему этого не простит. А такого исхода своей карьеры Прим допустить не мог. Обожание толпы, восторженно раскрытые рты и боязливые пальцы, которые тянулись, чтобы прикоснуться к его одежде — это пьянило юношу куда сильнее, чем женская ласка.

— И…что? — покраснел Прим.

— Что «и что»? — почему-то рассердилась Фауста. — Мне лет сколько? Я состариться должна, пока меня замуж позовут?

— Да тебе тринадцать всего, — растерялся Прим. — Марк тебя не отдаст. Вон, на сестру посмотри. Сергий сколько ждал!

— И ты жди, — с абсолютной уверенностью заявила Фауста. — Или не хочешь жениться на мне? Так и скажи.

— Да нет, хочу, — промямлил Прим, который к такому разговору был не готов. — Да только не отдаст тебя Марк за меня. У меня ведь нет ничего.

— Я сама все устрою, — Фауста ткнула его в бок острым кулачком. — Ты не бойся, Прим. За меня хорошее приданое дадут. За Лету пекарню отдали, и теперь им еще и целый этаж в инсуле подарят. Я подслушала недавно. Орехов насыпь мне! И плащом своим прикрой. Холодно же.

* * *

Потерянную сестру Марк нашел за домом, за родительским столиком. Она сидела едва ли не в обнимку с Примом, укрытая его плащом, и трескала орехи. Личико ее излучало такое довольство, что у Марка сердце защемило. Не наделали бы глупостей. Позору не оберешься.

— Здравствовать, старший, — Прим поспешно вскочил, отодвинувшись от Фаусты подальше. Лицо его почему-то стало виноватым.

— И тебе, — обнял его Марк. — Как твои занятия с учителем Евагрием? Что там? Стал уже волком?

— И волком, и барашком, и даже кающимся грешником, — белозубо улыбнулся Прим. — Ох и нравится мне это, старший! Ты бы знал. Господин пресвитер доволен мной.

— Ну, хорошо. Раз так, и я доволен, — Марк сделал короткий жест рукой.

Прим понял его и тут же испарился, оставив брата наедине с сестрой. Марк сел рядом, набросил на девчонку собственный плащ и обнял ее за тонкие плечики.

— Все не выбросишь его из головы? — спросил он. — Скажи, маленькая, ты кем своего мужа видишь? Значительным человеком или тем, кто до конца жизни другим кланяется.

— Раньше я и не думала о таком, — Фауста хлюпнула холодным носиком. — Кого мать с отцом дадут, тот и муж. И раз мы пекари по роду, то с чего бы это мужу моему значительным человеком быть. А теперь… Теперь достойного мужа хочу, Марк. Ты ведь все можешь.

— Приму суждено больших высот достичь, маленькая, — Марк обнял ее еще крепче. — Ну, выйдешь ты за него замуж, поживешь в любви лет пять-семь. А потом он дьяконом станет. А дьякону нельзя с женой спать. А пресвитеру тем более. Придется или разводиться (2), или жить с тобой, как с сестрой. Так церковь предписывает. Два года назад в Карфагене собор прошел. Так там опять про это особо упомянули. Дьяконов и пресвитеров велено извергнуть из сана, если они с женами плотски живут.

— А в Александрии не так! — вызывающе посмотрела не него Фауста. — И в Газе, и в Константинополе, и даже в