Северный ветер - Алекс Крэйтон

в тот вечер обильнее обычного — в знак, как объяснил Гаврила, всеобщего при дворе одобрения нынешнего решения, — Такэда, обыкновенно немногословный, заметил, обращаясь к Дмитрию, что путь их, начавшийся столь давно на японских берегах, теперь, судя по всему, лишь наполовину пройден, ибо самая дальняя его половина — обратная дорога через те же океаны, но уже не в одиночку, а с грузом ответственности за судьбы других людей, — ещё только начиналась. Дмитрий, соглашаясь с этим замечанием, невольно вспомнил слова слепого старца о буре, что ждала его впереди, и подумал, что если старец был прав, то первые, ещё далёкие раскаты этой бури он, быть может, уже расслышал сегодня в Грановитой палате — в том коротком, но многозначительном взгляде, каким проводил его человек в простом кафтане.

Ночь прошла спокойно, без сновидений, — а на следующее же утро, как и было указано государем, Дмитрий явился в Посольский приказ, низкое, приземистое здание близ Кремля, где в тесных, до отказа заставленных сундуками да связками бумаг палатах кипела та невидимая постороннему глазу работа, из которой, собственно, и вырастали впоследствии все громкие государевы решения. Здесь, в отличие от парадной пышности Грановитой палаты, всё дышало духом иным — деловитым, суетливым, пропахшим воском, пылью да чернилами, — и Дмитрий, входя в низкую дверь приказной избы, невольно поймал себя на мысли, что обстановка эта, при всей её скромности, кажется ему отчего-то более понятной, нежели вся золочёная торжественность царского дворца, — быть может, оттого, что напоминала она ему, пусть и весьма отдалённо, канцелярские кабинеты его прежней, давно позабытой жизни.

Здесь-то, за длинным, заваленным свитками столом, он и встретился впервые лицом к лицу с боярином Тимофеем Юрьевичем Озноби́шиным — человеком лет пятидесяти, невысоким, кряжистым, с обветренным, изрезанным морщинами лицом, какое бывает у людей, проведших немалую часть жизни не в боярских палатах, а в дальних гарнизонах да на степных рубежах. Озноби́шин, поднявшись навстречу Дмитрию с той тяжеловатой, но не лишённой достоинства обстоятельностью, что отличает людей военного склада, оглядел его долгим, изучающим взглядом — не враждебным, но и не радушным, скорее тем ровным, оценивающим вниманием, с каким бывалый воевода осматривает нового товарища по оружию, прежде чем решить, можно ли доверить ему прикрывать спину в бою, — и произнёс наконец, пожимая протянутую Дмитрием руку с неожиданной для его возраста силой:

— Ну, здравствуй, стало быть, товарищ. Слыхал я про тебя немало — и хорошего, и такого, что и не разберёшь сразу, хорошо оно или дурно. Одно скажу сразу, посол, без околичностей, покуда дьяки бумаги свои раскладывают: я человек простой, воинский, в делах торговых да в языках заморских не силён нимало, и коли государь меня в товарищи тебе определил, то, видно, оттого, что кому-то же надобно за порядком в посольстве да за честью государевой присматривать, покуда ты с япончиками их премудрости разбирать станешь. Так что ты уж меня в товар да в торг не впутывай излишне — то дело твоё, — а я тебе за то в делах воинских да в порядке подмогу окажу, какая потребуется.

Слова эти, произнесённые с той прямотой, что показалась Дмитрию поначалу почти солдатской грубостью, отозвались в нём, впрочем, скорее облегчением, нежели тревогой: человек этот, судя по всему, не намеревался оспаривать у него первенство в делах, требовавших знания восточных обычаев, довольствуясь собственной ролью блюстителя воинского порядка да государевой чести, — а такое разделение обязанностей сулило куда меньше поводов для будущих раздоров, нежели опасался Дмитрий накануне, ожидая встречи с неведомым ему соправителем.

— Договорились, боярин, — отвечал он, отвечая на крепкое рукопожатие столь же крепким своим, — я в дела воинские мешаться не стану, ты — в дела торговые да в сношения. А честь государеву будем блюсти оба, тут уж не разделишь.

Озноби́шин, услышав этот ответ, крякнул одобрительно и, усевшись обратно за стол, кивнул поджидавшему своей очереди дьяку — сухощавому, немолодому уже человеку по имени Прохор Селиванов, чьи пальцы были столь густо перепачканы чернилами, что казались с виду скорее закопченными, нежели просто испачканными, — начинать доклад о делах приготовительных.

Дьяк, разложив перед собою целую груду свитков и грамот, принялся излагать дело за делом с той методичной обстоятельностью, что выдавала в нём человека, привыкшего иметь дело не с блеском парадных церемоний, а с самой изнанкой государственного управления, — и Дмитрий, слушая его доклад, начал понемногу постигать всю громадность того предприятия, к которому оказался теперь причастен. Прежде всего речь зашла об ответной грамоте сёгуну: составить её надлежало не наспех, а с превеликим тщанием, ибо всякое слово в этом послании, писанном от имени самого государя, могло быть впоследствии истолковано японской стороной как знак либо особого уважения, либо, напротив, пренебрежения, — а посему дьяк испрашивал у Дмитрия совета, каковы обычаи японского двора в составлении подобных посланий, дабы избежать невольного оскорбления титулом либо оборотом речи, показавшимся бы в Эдо неучтивым.

— Слово «сёгун», — пояснял Дмитрий, — означает у них не царя в полном смысле слова, хотя власть его над землёю превосходит подчас и царскую: есть у них ещё и государь духовный, микадо именуемый, что восседает в древней столице Киото и почитается происходящим от богов, но власти мирской почти лишён вовсе, — вся же сила военная и торговая сосредоточена в руках сёгуна. Посему грамоту надобно составить так, чтобы государя нашего величие было явлено во всей полноте, но и достоинство сёгуна не умалялось ничем, — а о микадо в грамоте сей поминать вовсе излишне, ибо переговоры ведутся не с духовной, а с мирской властью земли Японской.

Дьяк, выслушав это разъяснение с явным интересом, принялся тут же делать пометки на полях черновика, приговаривая, что дело это тонкое и без совета Дмитрия он бы, пожалуй, немало напортачил, положившись на прежние образцы грамот, писанных некогда к персидскому шаху да к турецкому султану, — образцы, вовсе не годные, как теперь выяснялось, для земли столь отличной по своим обычаям. Далее разговор перешёл к дарам: помимо тканей да мехов, о коих речь заходила уже не раз, дьяк предложил включить в число государевых подношений также нескольких кречетов — соколов редкой, ценимой во всём свете породы, коих добывали в заповедных землях близ Студёного моря специально для государевой охоты да для подарков иноземным владыкам, — и Дмитрий, поразмыслив, согласился, что дар этот, невиданный в Японии и оттого особенно диковинный, придётся, по всей видимости, весьма по нраву сёгуну, известному своей