Северный ветер - Алекс Крэйтон

связать себя обещанием кому-либо из этих людей значило бы, по его разумению, обречь себя с самого начала на бесконечную череду взаимных обязательств, из которых впоследствии было бы весьма затруднительно выпутаться, не нажив притом врагов среди тех, чьи ожидания оказались бы обмануты. Гаврила, наблюдавший за этой чередой визитов с тем смешанным выражением веселья и озабоченности, что было ему свойственно во всех делах, касавшихся московских нравов, одобрительно кивал на подобную осторожность Дмитрия, замечая, что в делах, где замешаны большие деньги, лучше уж прослыть человеком неуступчивым, нежели тем, чью благосклонность можно купить за первую попавшуюся мзду, — «ибо кто раз продался за малое, того после и за среднее купят, а там, глядишь, и вовсе задёшево возьмут, коли слово его перестанет чего-либо стоить».

Особо запомнился Дмитрию визит, случившийся на третий день этой череды, — визит человека, вовсе не похожего на прежних просителей ни манерой держаться, ни родом занятий. То был инок, точнее, келарь одного из подмосковных монастырей, отец Паисий, человек лет сорока, с широким, простодушным на первый взгляд лицом, обрамлённым русой, аккуратно подстриженной бородкой, — и явился он не с поклонами да намёками на мзду, а с длинным, обстоятельным рассказом о нуждах своей обители, о том, сколь оскудела монастырская казна за годы Смуты, и о том, что игумен-де наказал ему, келарю, разузнать, не найдётся ли в посольском деле для обители какой полезной доли — не в товаре, упаси Бог, ибо торговля не монашеское дело, но, быть может, в молитвенном за посольство предстательстве, за кое обитель просила бы малой лепты на храмовое строение.

Дмитрий, выслушав эту просьбу, показавшуюся ему на первых порах куда более скромной и куда более приемлемой, нежели все предыдущие, уже готов был откликнуться на неё с охотою, — но некое смутное чувство, обострившееся в нём за последние дни благодаря непрестанному потоку просителей, заставило его всё же переспросить келаря, отчего тот полагает, будто посольское дело нуждается именно в молитвах его обители, а не в молитвах любой иной из великого множества московских да подмосковных церквей. Отец Паисий, смутившись на миг, — смущение это было столь мимолётным и столь искусно скрытым за привычной для его сана кротостью, что заметить его сумел бы, пожалуй, лишь человек, уже наученный горьким опытом последних дней быть подозрительным, — отвечал, что игумен его весьма наслышан о щедрости боярина Волкова к северной обители, где тот исповедовался у слепого старца, и понадеялся, что и его монастырь удостоится подобной же милости. Слова эти, при всей их видимой невинности, содержали в себе, как показалось Дмитрию, нечто чрезмерно осведомлённое: откуда, в самом деле, келарю подмосковной обители знать в подробностях о поездке к северному провидцу, случившейся всего несколько дней назад и известной, казалось бы, лишь узкому кругу лиц, приближённых к посольскому двору? Дмитрий, не подавая виду, что расспросы эти его насторожили, отвечал уклончиво, обещая обители посильную помощь, но помощь эту отложил на будущее, сославшись на неотложность прочих дел, — и, проводив келаря до ворот, ещё долго стоял в задумчивости, силясь понять, было ли это простое совпадение, свойственное всякому городу, где слухи разносятся быстрее всякой почты, или же — первый, ещё едва уловимый знак того, что за самой скромной, самой безобидной на первый взгляд просьбой могла крыться чья-то куда более пристальная, куда более осведомлённая заинтересованность в его делах.

На четвёртый день этой вереницы визитов, когда Дмитрий, отпустив очередного просителя — на этот раз стряпчего от гостиной сотни, домогавшегося места в комиссии для своего доверителя с настойчивостью, граничившей уже почти с дерзостью, — остался наконец один в горнице, не считая, разумеется, дружины, дежурившей, по заведённому уже обычаю, во внешних сенях и во дворе, дверь горницы отворилась вновь, и на пороге показался тот самый человек в простом кафтане, что заговаривал с Дмитрием у выхода из Грановитой палаты после первой ещё аудиенции.

Дмитрий, узнав его сразу, ощутил лёгкое облегчение, смешанное с любопытством: за минувшие дни, среди всей череды алчных просителей, он не раз вспоминал предупреждение этого человека — беречься тех, кто станет к нему особо ласков, — и теперь, видя его вновь, отчего-то предположил, что тот явился, дабы дать очередной дружеский совет, быть может, даже назвать наконец собственное имя, которое прежде так и не пожелал открыть.

— Не ждал меня, посол? — произнёс гость, усаживаясь на лавку за столом с той же неспешной, лишённой всякой суетливости уверенностью, что была свойственна ему и при первой их встрече, и жестом отклоняя предложенный Дмитрием кубок с горячим взваром. — Ничего, я недолго тебя задержу. Слышал, у тебя тут от гостей отбоя нет — весь двор посольский обхаживают, кто с чем горазд. Оно и понятно: не всякий день такой лакомый кусок открывается, чтобы и товар невиданный, и путь торговый новый, и государева милость впридачу.

— Твоя правда, — отвечал Дмитрий, устраиваясь напротив, — да только я уже понял, как со всеми этими гостями держаться. Никому обещаний не даю, дело решать предоставляю приказу да государевой воле.

— Разумно, — согласился гость, и на лице его, обыкновенно непроницаемом, мелькнула тень усмешки, показавшаяся Дмитрию тогда ещё вполне благожелательной. — Разумно, посол, да только не всякий, кто к тебе явится, удовольствуется твоей осторожностью. Иные умеют быть куда как настойчивее иных Голощаповых да стряпчих.

Разговор их, начавшись с этой темы, потёк далее неспешно, обычным, казалось бы, порядком: гость расспрашивал о подробностях предстоящего пути, о том, каковы, по мнению Дмитрия, японские купцы в сравнении с русскими, — и Дмитрий, отвечая на эти расспросы с той же охотой, с какой отвечал бы на них любому иному собеседнику, проявившему неподдельный интерес к его странствиям, не сразу приметил, как незаметно, шаг за шагом, разговор этот начал менять свой характер, обретая всё более пристальную, почти хищную сосредоточенность в глазах гостя, доселе скрытую за маской ленивого, светского любопытства.

— А скажи мне, посол, — произнёс наконец гость, откладывая в сторону всякую видимость праздной беседы и глядя теперь Дмитрию прямо в глаза с тем немигающим, оценивающим вниманием, каким смотрят на добычу, уже загнанную в угол и лишённую путей к отступлению, — доволен ли ты тем, как обернулось твоё дело? Гонец-то воротился, весть добрую привёз, сказывают, — и род твой купеческий подтвердился, и отец твой, что в Смуту сгинул, и всё прочее, до последней подробности.

— Доволен, — отвечал Дмитрий, ощущая, как некое смутное беспокойство начинает шевелиться