Северный ветер - Алекс Крэйтон

Была, впрочем, и третья дорога, помимо голого согласия либо открытого отказа, — дорога, к которой Дмитрий, перебирая в памяти всё пережитое за минувшие три года, склонялся теперь всё увереннее по мере того, как ночь близилась к рассвету: не отвечать шантажисту ни решительным «да», ни решительным «нет», но выиграть время, потребное для того, чтобы разузнать как можно более о человеке, скрывавшемся за этой угрозой, — где содержится в действительности настоящий гонец, кто ещё, помимо Фёдора Ивановича, связан с этим тайным делом, и, самое важное, чего в действительности добивался этот человек в конечном счёте: одной лишь доли в торге с землёю Японской, или же чего-то большего, о чём он покуда предпочитал умалчивать. Согласиться для виду, тянуть с исполнением уговора под благовидными предлогами — вот путь, каким Дмитрий предполагал двигаться в ближайшие дни, покуда не отыщется способ обратить это оружие против того, кто первым занёс его, — путь, требовавший не столько отваги, сколько того самого терпеливого, выжидательного расчёта, что не раз спасал его в разных ситуациях.

Он подумал также и о Гавриле — единственном, пожалуй, человеке во всей Москве, чья преданность казалась ему покуда не подлежащей сомнению, — и решил, что часть правды, хотя бы самую малую, всё же придётся доверить подьячему, ибо без его знания московских порядков и московских лиц Дмитрию попросту не с чего было бы начать собственное расследование. Открыть Гавриле всё как есть было бы, разумеется, безрассудством: довольно и того, чтобы попросить его, под видом обычного любопытства, разузнать, кто таков купец Анисим Прокофьевич Чебыкин, где ведёт торг, с кем водит дружбу, — и не покажется ли подьячему странным, когда имя это вдруг всплывёт в разговоре о делах посольских, прежде чем сам Дмитрий успеет объяснить, отчего оно его вообще занимает.

Вспомнил он и о придорожном трактире на Ярославской дороге, о каком упомянул гость мимоходом, — месте, где, по его словам, содержался ныне опоенный зельем настоящий гонец. Мысль о том, чтобы отыскать этого человека и вызволить его, пришла Дмитрию в голову почти сразу, — но, обдумывая её далее, он с горькой ясностью осознал, что мысль эта хромает на обе ноги: гонец этот, освобождённый и приведённый пред государевы очи, поведал бы вовсе не то, что могло бы послужить Дмитрию защитой, а ровно то самое, с чего началась вся эта история, — что под Архангельском и в Холмогорах никто, ни единая душа, не признал в нём, Дмитрии, купецкого сына, чьё имя он себе присвоил. Такой свидетель был бы не спасением, а погибелью, вернейшей и куда более скорой, нежели те угрозы, что нынче вечером изрекал гость в простом кафтане.

Но чем дольше он размышлял об этом трактире и о запертом в нём человеке, тем яснее видел иную, куда более верную выгоду: не в словах пленника было дело, а в самом факте его пленения. Ибо похитить государева гонца, продержать его в беспамятстве неведомо сколько дней и подменить его весть иной, подложной, дабы обмануть самого царя, — преступление это, будь оно вскрыто, каралось в этом веке не мягче, а куда тяжелее самого дерзкого самозванства: то было уже не сомнительное происхождение безвестного человека, а прямой подлог государевой переписки, дело, пахнущее плахой для всякого, кто окажется в нём замешан, невзирая на чин и положение при дворе. Стало быть, думал Дмитрий, отыскав то место и раздобыв неопровержимое тому доказательство — хоть бы и самого пленника живым, — он получил бы в руки оружие не менее острое, нежели то, каким грозил ему нынче гость, но обращённое остриём в противоположную сторону: не свидетельство в свою защиту, а петлю на шею самого шантажиста, петлю, которую можно будет затянуть в тот самый миг, когда тот попытается затянуть свою. Мысль эта, при всей её дерзости и при всей опасности, сопряжённой с самой попыткой её исполнить, показалась Дмитрию куда более разумной, нежели путь одной лишь выжидательной осторожности, — ибо она сулила не мольбу о пощаде но равновесие страха, в котором обе стороны рисковали одинаково многим, а стало быть, обе были принуждены к сдержанности. И мысль эта, пусть и требовавшая немалой осмотрительности в исполнении, впервые за весь этот тяжкий вечер позволила ему ощутить не одно лишь смятение, но и слабый, ещё далёкий проблеск надежды на то, что дело это, сколь бы безнадёжным оно ни казалось теперь, всё же может обернуться в его пользу.

Он понимал, однако, и то, что затея эта требовала времени, коего у него, по словам самого шантажиста, оставалось не столь уж много — не более пяти-шести дней, — и что всякий неверный шаг, всякая излишняя поспешность способны были обернуться не спасением, а окончательной гибелью всего, чего он успел уже добиться на этой земле. А потому решил он до поры до времени не открывать своего замысла даже Гавриле в полной мере, ограничившись покуда лишь осторожными, ничего не значащими на первый взгляд расспросами, — и, лишь когда сведения эти сложатся в достаточно ясную картину, действовать далее, сообразуясь уже не с одним лишь страхом, а с трезвым, выверенным расчётом человека, не раз уже глядевшего в лицо куда более грозной опасности, нежели козни одного, пусть и весьма изобретательного, московского интригана.—А значит, думал Дмитрий, глядя на тлеющие в печи угли, оружие это, покуда занесённое над его собственной головой, было обоюдоострым, — и вопрос лишь в том, достанет ли ему хитрости и терпения обратить это лезвие в нужный момент против того, кто первым занёс его.

За окном вновь, в глухой ночной тишине, ударил дальний колокол — тот же самый, что провожал его уже не первую бессонную ночь подряд, — и Дмитрий, поднимаясь наконец, чтобы хоть немного забыться тревожным, неверным сном перед завтрашним, полным новых испытаний днём, подумал, что буря, о которой предупреждал его слепой старец, начиналась, судя по всему, вовсе не в открытом море, как он полагал прежде, а здесь, в самом сердце Москвы, — и что первый её порыв он только что ощутил на собственной коже, ещё не зная, как долго продлится это ненастье и какою ценой придётся заплатить за то, чтобы выйти из него, не потеряв ни чести, ни жизни, ни того хрупкого, с таким трудом обретённого места, что он, вопреки всякой вероятности, сумел отвоевать себе на этой странной земле.