Северный ветер - Алекс Крэйтон

Гость, вместо прямого ответа, помолчал долгую, тягостную минуту, барабаня пальцами по столу с той неторопливостью, что выдаёт человека, наслаждающегося собственной властью над ситуацией прежде, чем употребить эту власть в дело, — и произнёс наконец, понижая голос до едва слышного, почти интимного шёпота, хотя во всей горнице, кроме них двоих, не было ни единой живой души:

— А оттого спрашиваю, посол, что я-то знаю доподлинно: не было никакого Дмитрия Волкова, купецкого сына, под Архангельском ни в помине. Гонец, что Фёдор Иванович в те края посылал, не сыскал там ни единой живой души, кто бы тебя, посол, признал за своего, — ни в лицо, ни по рассказу. Всё, что тебе там про купца пропавшего да про отца, в Смуту сгинувшего, старики якобы порассказали, — байка, посол, чистая байка, коей отродясь не бывало.

Дмитрий, услышав эти слова, ощутил, как весь мир вокруг него на короткое, мучительное мгновение будто накренился, точно палуба корабля под внезапным порывом шквалистого ветра, — и лишь долгие годы, проведённые в мире, где неожиданность и опасность были его постоянными спутниками, позволили ему удержать на лице то же спокойное, ничего не выражающее выражение.

— Занятная у тебя история, — произнёс он наконец, стараясь, чтобы голос его прозвучал не более взволнованно, нежели того требовала обычная беседа. — Только вот незадача: Фёдор Иванович сам же перед государем поручился, что весть добрая, и грамота на моё имя уже составляется. Странно было бы, коли б он сам себя во лжи уличал.

— А он и не уличит, — отвечал гость с той же холодной, почти удовлетворённой усмешкой, что вызвала теперь у Дмитрия куда более отчётливый, ледяной холодок в груди, нежели вся прежняя часть разговора. — Ибо весть, что он государю доложил, добрая весть, правдивая, только вот беда: не тот гонец её привёз, что за нею посылан был. Тот-то, настоящий, до сей поры в дороге застрял — заехал, вишь, по пути к Москве в придорожный трактир на Ярославской дороге, перекусить с морозу да согреться, а трактир тот, к слову сказать, мои люди держат уже не первый год, и слушают там, что промеж себя простой люд да проезжие болтают, покуда хмельным мёдом да збитнем угощаются. Гонец тот, отогревшись да поевши, разговорился, как оно водится, — а как разговорился, так и поведал моим людям всю правду: не сыскал он под Архангельском никакого Дмитрия Волкова, никто там его не признал, все его расспросы впустую ушли. Люди мои смекнули живо, что в этакой правде барыш немалый скрыт, коли ею с умом распорядиться, — угостили гонца ещё раз, да покрепче, а как сомлел он вовсе от хмеля да усталости, уложили спать в дальней клети, где он и по сей день почивает, чуть живой от снотворного зелья, что ему в питьё подмешали, — не бойся, посол, жив он, здоров, только разбудить его прежде срока никак невозможно. А заместо него другой человек мой, переодевшись да выучив наскоро, что сказывать надобно, помчал в Москву, ко мне, и от меня уже весть добрая государю через Фёдора Ивановича пошла — да так складно всё вышло, что и сам Фёдор Иванович ни сном ни духом не ведает, что весть та — подложная от первого до последнего слова.

Дмитрий, слушая это признание, ощущал, как разум его лихорадочно перебирает всевозможные пути к спасению — усомниться вслух в правдивости самого рассказчика, потребовать доказательств, пригрозить стражей, — но всякий раз натыкался на ту же неумолимую логику, что делала любой подобный шаг равно бессмысленным: человек этот, кем бы он ни был на самом деле, явно располагал и связями, и хитростью, достаточными, чтобы устроить всю эту многоходовую подмену, а стало быть, располагал и средствами, достаточными, чтобы в любой миг обратить дело вспять — привести настоящего, протрезвевшего гонца прямиком пред государевы очи и разрушить одним словом всё то шаткое, с таким трудом обретённое благополучие, что Дмитрий выстраивал последние месяцы камень за камнем.

— Чего же ты хочешь? — спросил он наконец напрямую, отбросив всякую видимость дальнейшей игры в недомолвки, ибо понимал уже: собеседник его, судя по всему, дошёл до той части разговора, ради которой, собственно, вся эта история и была рассказана.

— Вот теперь дело говоришь, посол, — отвечал гость с явным удовлетворением, точно долгожданное признание собеседника доставляло ему удовольствие, вполне сопоставимое с самой сутью его требования. — Мне, по правде сказать, всё равно, кем ты был и кем ты есть, — хоть самозванцем, хоть и вправду сыном каким пропавшим, о том я не сужу и судить не намерен: дело твоё, как ты его устроил, лишь бы устроено оно было прочно да без изъяна. А изъян этот, ежели что, я в любой миг наружу вывести могу — стоит только настоящего гонца из клети выпустить да пред государевы очи привести. Так что уговор мой прост, посол, проще некуда: назавтра или, послезавтра, как явишься ты в Посольский приказ обсуждать состав комиссии да список гостей торговых для посольства, назовёшь среди прочих одно имя — Анисима Прокофьевича Чебыкина, человека моего верного, купца справного, хоть и не из самых родовитых. Пусть он в комиссии той будет, что товар твой архангельский описывать станет, да пусть и в посольство самое, гостем торговым, включён будет — с правом первым до товара нового дотронуться да первую сделку с японскими купцами свести, когда такая возможность откроется. А коли всё то устроишь по-хорошему, без лишнего шума да без расспросов, — то и я гонца настоящего, как дело твоё уже прочно устроится, тихо да без огласки отпущу восвояси, куда-нибудь подалее от Москвы, чтоб не мешался, да ещё и заплачу ему щедро за молчание, чтоб он и сам после не вздумал болтать лишнего.

Дмитрий, выслушав это требование, ощутил, как в груди его, вместо ожидаемого страха, начинает подниматься глухая, тяжёлая ярость — та самая, что он привык укрощать за годы жизни среди самураев, научившись обращать её не в опрометчивое действие, а в холодный, выверенный расчёт, — и, прежде чем ответить, заставил себя мысленно взвесить всё, что успел узнать об этом человеке за минувшие недели: его связи, простиравшиеся, судя по всему, от придорожных трактиров до самых ближних покоев Фёдора Ивановича; его хладнокровие, с каким он рассказывал о подмене