Северный ветер - Алекс Крэйтон

— А коли я откажусь? — произнёс он наконец, стараясь, чтобы голос его прозвучал ровно, без вызова, но и без той покорности, что могла бы выдать в нём человека, окончательно сломленного угрозой.

— Тогда, посол, — отвечал гость, поднимаясь с лавки с той же неспешной уверенностью, с какой держался на протяжении всего разговора, — дней через пять-шесть настоящий гонец мой, проспавшись да протрезвев, отправится сам, своими ногами, прямиком в Посольский приказ — с рассказом о том, как под Архангельском никакого Дмитрия Волкова знать не знали, да про то, как его самого по дороге домой опоили да продержали взаперти неведомые злые люди. А уж кто те злые люди — про то он, разумеется, знать не будет, ибо люди мои свои лица от него прятали исправно. Так что найти виновных в его похищении вряд ли выйдет, а вот твоя-то ложь, посол, — всплывёт наружу во всей своей неприглядности, и тогда уж не мне, а тебе придётся объяснять государю да боярской Думе, отчего слова твои, столь торжественно засвидетельствованные, оказались подложными столь же, сколь и весть о гонце. А поверят ли тебе после этого, что сама подмена та — не твоих же рук дело, устроенное, дабы выгородить себя новой ложью? Подумай о том на досуге, посол, — время у тебя ещё есть, дней пять, не менее, — а покуда прощевай, да не держи на меня зла: дело моё торговое, а торговля, как ты уже, поди, успел заметить в этой земле, редко бывает делом чистых рук.

Он поклонился — тем же коротким, лишённым чрезмерности поклоном, каким прощался с Дмитрием и после первой их встречи, — и вышел из горницы столь же неспешно и столь же неприметно, как и вошёл, оставив Дмитрия одного посреди внезапно опустевшей комнаты, где даже пламя свечей, казалось, замерло на миг в тревожном, немом ожидании.

Дмитрий долго сидел неподвижно, глядя на захлопнувшуюся дверь, покуда наконец не почувствовал, как онемевшие от долгого напряжения пальцы начинают вновь слушаться его воли, — и, поднявшись, подошёл к слюдяному оконцу, за которым уже сгущались ранние зимние сумерки, силясь привести в порядок мысли, окончательно смешавшиеся после услышанного. Более всего его поражала теперь не сама угроза — угрозы он повидал в своей жизни немало, и куда более смертельные, нежели эта, — но то холодное, расчётливое коварство, с каким этот человек сумел на протяжении многих дней выстраивать вокруг него сеть доверия, дабы затем захлопнуть её в единый миг: тот самый совет остерегаться сладких обещаний, данный им ещё после первой аудиенции, оказался теперь не дружеским предостережением, а тщательно продуманным первым шагом в куда более длинной игре, — шагом, что должен был снискать Дмитрию доверие именно к этому человеку прежде прочих, дабы удар, нанесённый впоследствии, оказался тем более неожиданным и тем более действенным.

Он попытался припомнить всё, что успел заметить в госте за время разговора, — малейшую деталь, способную впоследствии помочь ему если не разгадать имя этого человека, то хотя бы очертить круг его возможностей: перстень с тёмным, невзрачным камнем на левой руке, какой носят обыкновенно не самые знатные, но зажиточные приказные люди; выговор, в котором сквозила едва уловимая новгородская растяжка гласных, выдающая уроженца северных земель, давно, впрочем, обжившегося в Москве; и то особое, безошибочное чутьё к чужой уязвимости, что отличает, как успел уже понять Дмитрий, людей, всю жизнь проведших не в открытом бою, а в тени чужих тайн, которые они умеют выискивать, взвешивать и обращать в звонкую монету с той же деловитой сноровкой, с какою иной купец взвешивает пушнину. Имя Анисима Прокофьевича Чебыкина, произнесённое гостем как бы вскользь, Дмитрий постарался удержать в памяти со всем возможным тщанием — оно, по крайней мере, было единственной твёрдой нитью, за которую можно было бы впоследствии потянуть, если представится случай навести о ней осторожные справки через того же Гаврилу, не выдавая при том истинной причины своего любопытства.

Он вызвал Хатту, находившегося в соседней горнице, — не для того, чтобы поведать другу всю правду о случившемся, ибо правда эта, затрагивавшая самые основы его двойного, тщательно оберегаемого прошлого, была слишком опасна, чтобы доверять её даже самому близкому спутнику без крайней на то нужды, а для того лишь, чтобы в присутствии верного человека унять то смятение, что грозило иначе захлестнуть его целиком.

— Тяжёлые вести, Дзимитори-доно? — спросил Хатта, вглядываясь в лицо господина с той проницательностью, что была свойственна ему во всяком деле, требующем оценки противника. — Вы бледны, как после долгого боя.

— Тяжкие, друг мой, — отвечал Дмитрий, не найдя в себе сил ни солгать вовсе, ни поведать правду целиком. — Оказывается, дорога наша домой ещё далека от завершения, хоть я и полагал вчера, что самое трудное уже позади. Здесь, при этом дворе, битвы ведутся не мечом, а словом и коварством, а противник, с которым мне довелось столкнуться сегодня, искуснее иного фехтовальщика, какого я встречал в Японии.

Хатта, выслушав эти слова, помолчал, а затем произнёс, кладя руку на рукоять своего меча тем привычным, полубессознательным жестом, каким воин прикасается к оружию, ощутив вблизи опасность:

— Тогда, Дзимитори-доно, скажите мне лишь одно: нужен ли вам меч в этой битве, или же меч здесь бессилен?

— Меч здесь бессилен, друг мой, — отвечал Дмитрий с невесёлой улыбкой, вспоминая ту же мысль, что приходила ему в голову ещё после первой аудиенции. — Здесь нужен ум, острый не менее твоего клинка, а ума этого мне, боюсь, понадобится сегодня куда больше обычного.

Оставшись вновь один, отпустив Хатту с заверением, что опасность, о которой шла речь, покуда не грозит немедленной бедой, Дмитрий до глубокой ночи просидел у стола, перебирая в памяти всё, что успел узнать о Фёдоре Ивановиче и о его тайном госте, — и чем более он размышлял, тем яснее понимал, что положение его было тяжелее, нежели могло показаться на первый, испуганный взгляд. Открыто разоблачить шантажиста значило прежде всего доказать собственную невиновность в том, о чём тот угрожал поведать, — а доказать это не представлялось возможным, учитывая все обстоятельства этого дела. Согласиться же на условие, предложенное этим человеком, значило впустить в самое сердце будущего посольства чужую, враждебную волю, способную впоследствии обратить всё предприятие на пользу вовсе не государству Московскому, а личной корысти неведомого