Северный ветер - Алекс Крэйтон

Глава 24

Мышь в амбаре

«Кто ищет надёжного укрытия у самого порога родного дома, тот забывает, что порог этот первым делом станут искать и его враги».

Дмитрий не спал в ту ночь ни часу, а под утро, когда за слюдяным оконцем горницы небо начало сереть тем скупым, нехотя занимающимся светом, каким занимается оно только в самой глубине русской зимы, поймал себя на мысли, что тяжелее всего в случившемся была вовсе не сама угроза, а собственная его непростительная, мальчишеская беспечность, из которой эта угроза и выросла. Он лежал, глядя в закопченный бревенчатый потолок, и вновь, в который уже раз за эту ночь, перебирал в памяти тот самый разговор в амстердамской конторе, а после и в самой Холмогорской съезжей избе, где он, отвечая на расспросы дьяков о своём происхождении, назвал город столь близкий, столь удобный для проверки, что теперь эта самая удобность оборачивалась против него же с безжалостной прямотой брошенного бумеранга.

Отчего было не назвать какой-нибудь дальний, затерянный в глубине страны город — Тобольск, скажем, или Астрахань, куда ни один гонец не доскакал бы прежде схода вешних вод, а к тому времени, глядишь, само посольство было бы уже далеко в море, вне досягаемости всякой проверки? Он ведь размышлял тогда над этим выбором, помнил, как взвешивал возможные варианты — но тогда, три месяца назад, полагаясь на то самое русское «авось», а теперь познанное на собственной шкуре во всей его коварной обманчивости, он выбрал город ближний, удобный, рассудив, что чем правдоподобнее звучит рассказ, тем меньше поводов усомниться в нём найдёт дотошный дьяк, — и не учёл того простого, но теперь уже слишком очевидного обстоятельства, что правдоподобие это оборачивается ловушкой в тот самый миг, когда кто-нибудь, обладающий не любопытством, а злым умыслом, решает эту правдоподобность проверить на деле, а не на словах.

"Глупец, — думал он, стискивая зубы так, что скулы сводило судорогой, — ты выжил в шторм, обучился языку, стал самураем и хатамото в стране, где чужаков на дух не переносит, — и всё для того, чтобы сгореть теперь на пустячной, домашней лжи. Он вспомнил слова слепого старца о буре, что ждала его впереди, и подумал с горькой, самоуничижительной усмешкой, что буря эта, пожалуй, была бы куда менее опасна, если б не его беспечность.

Была, впрочем, и другая мысль, посетившая его в ту ночь, — мысль столь холодная и столь чуждая всему, чему учили его годы жизни среди самураев, что он сам отшатнулся от неё внутренне, точно от раскалённого железа, едва она успела оформиться в слова. Гонец, о котором шла речь, содержался, по словам незванного гостя, в неведомом придорожном трактире на Ярославской дороге — человек, чьё существование само по себе было единственной нитью, связывавшей ложь Дмитрия с правдой. Найти такого человека в одном из бесчисленных подмосковных трактиров было бы задачей не из лёгких, но и не из невозможных для того, кто располагал бы деньгами и решимостью. А если бы человек этот вдруг пропал — не освобождённый, не приведённый пред государевы очи, а пропавший вовсе, безвозвратно, как пропадают в этой суровой земле десятки безымянных путников, — то и всей этой истории, пожалуй, не осталось бы более ни следа, ни свидетеля, ни доказательства.

Мысль эта, пришедшая ему в голову с той же лёгкостью, с какой приходят порой самые дурные искушения, ужаснула его не столько своей жестокостью, сколько тем, до чего легко, оказывается, было её додумать до конца, не встретив внутри себя должного сопротивления. Три года, проведённые среди людей, для которых жизнь и смерть измерялись мерками долга и чести, а не одной лишь холодной пользы, приучили его, казалось, мыслить иначе, — но вот, стоило прижать его достаточно сильно, и в нём тотчас нашлось место для расчёта, какого он устыдился бы, доведись открыть его хоть Хатте, хоть самому себе при свете дня. «Оставь это, — сказал он себе решительно, отгоняя мысль усилием воли, — оставь на потом, в стороне, там, где ей и место, — среди тех решений, что принимаются не в бессонную ночь, объятую страхом, а в трезвом, спокойном рассуждении, если до того дойдёт крайняя нужда». И, отложив эту мысль, точно нож, слишком острый, чтобы держать его без нужды в руке, заставил себя вернуться к вопросам более неотложным.

Дни, оставшиеся до срока, отмеренного ему безымянным шантажистом, потекли для Дмитрия с той двойственной, изматывающей медлительностью, что свойственна лишь ожиданию, требующему при этом деятельного, а не праздного времяпрепровождения. Внешне жизнь его текла прежним, уже привычным чередом: поутру — короткое, но неизменное упражнение с мечом на заднем дворе посольского подворья, где Хатта, невзирая на московские морозы, требовал от себя и своих спутников той же строгости, что и в тёплом эдоском додзё; после — либо приказная изба с её нескончаемыми бумагами и расспросами дьяка Прохора Селиванова о японских обычаях, либо приём очередных просителей, коих, вопреки надежде Дмитрия на скорое иссякание их числа, становилось за минувшую неделю не меньше, а больше; вечером же — тихий ужин с остатками своей дружины, за которым Дмитрий, оберегая друзей от опасного знания, старался говорить больше о делах посольских избегая темы, что тревожила его теперь точно заноза.

Именно в эти дни он впервые в полной мере осознал, чем в действительности обернулось для него новое звание, пожалованное государем. Чин дворянина московского, при всей своей почётности, не давал ему, как выяснилось из осторожных расспросов Гаврилы, ни особых богатств, ни особой власти сам по себе, — но открывал двери, прежде наглухо закрытые для чужестранца, каким считали его многие вплоть до последнего приёма: право свободно являться в приказы, право обращаться напрямую к думным дьякам, минуя долгую череду челобитных, право, наконец, на то самое поместьице в Дмитровском уезде, о коем упоминала государева грамота, — небольшое село с полусотней крестьянских дворов, лежавшее, по словам того же Гаврилы, вёрст на семьдесят к северу от Москвы, доставшееся Дмитрию, по всей видимости, от какого-то прежнего владельца, чей род пресёкся в Смуту либо не сумел доказать своих прав на землю после долгих лет разорения.

— Ты бы съездил, боярин, поглядеть на своё владение, — заметил как-то Гаврила, помогая Дмитрию разбирать очередную кипу грамот. — Не откладывай дела в долгий ящик: покуда сам не увидишь, что там да как, всякий приказчик норовит недоимку в свой карман положить, а тебе после и не