Северный ветер - Алекс Крэйтон

сей поры держались в стороне, наблюдая, видимо, за исходом первой схватки, прежде чем решить, стоит ли ввязываться самим, — но, увидев, как трое их товарищей один за другим оказались повержены безоружным, казалось бы, человеком, орудующим простой жердью, словно лёгкой тростью замешкались, и в замешательстве этом Дмитрий уловил ту самую трещину нерешительности, что нередко решает исход схватки скорее самого оружия. Он шагнул вперёд, к ним навстречу, не отступая и не выказывая ни малейшего признака усталости, хотя дыхание его уже сбивалось от напряжения, а руки, стиснутые вокруг обледенелого древка, начинали неметь от холода и от отдачи нанесённых ударов, — и этот единственный шаг, полный холодной, невозмутимой решимости человека, уже доказавшего свою опасность троим, оказался красноречивее любых слов.

— Уходим! — прохрипел один из оставшихся, тот, что казался среди них старшим, и, не дожидаясь товарища, метнулся прочь, в темноту переулка, — а следом за ним, чуть помедлив, кинулся и второй, оставляя на снегу троих раненых, из которых двое так и не сумели подняться на ноги достаточно быстро, чтобы последовать за отступающими сообщниками.

Дмитрий, оставшись один посреди переулка, среди хрипящих, стонущих в снегу тел, ещё долго стоял неподвижно, стискивая в занемевших пальцах импровизированное своё оружие, покуда сердце, бешено колотившееся всё это время, не начало понемногу успокаиваться, а дыхание — выравниваться. Он оглядел троих поверженных противников тем же оценивающим, деловитым взглядом, каким оглядывал прежде разбитые в бою вражеские позиции, — и заметил, что все трое, судя по обрывкам одежды, освещённой слабым светом звёзд, были одеты не как разбойники с большой дороги, а как люди служилые, привыкшие, быть может, к оружию, но не к тому роду боя, что требует не удали, а расчёта.

— Кто вас послал? — спросил он у ближайшего, того самого, с перебитым запястьем, что скулил теперь в снегу, баюкая изувеченную руку, — но ответом ему было лишь молчание, полное не то страха, не то упрямой, вбитой заранее в голову клятвы, — и Дмитрий, понимая, что времени на дальнейшие расспросы у него немного, ибо шум схватки наверняка должен был разбудить ближайшие дворы, решил не медлить долее, а поспешить назад, к посольскому подворью, дабы вернуться сюда уже со свидетелями и, возможно, со стражей.

Хатта, разбуженный стуком в ворота, выскочил во двор быстрее, чем успел бы облачиться иной человек в исподнее, — увидев господина своего без верхней шубы, растрёпанного, с окровавленными, ссаженными о грубую древесину костяшками пальцев, замер на миг в том редком для него состоянии, что можно было бы назвать откровенным потрясением.

— Дзимитори-доно! — воскликнул он, бросаясь навстречу с быстротой, выдававшей всю глубину его тревоги. — Вы ранены? На вас напали?

— Ранен не более, чем бывает ранен человек, пробежавший небольшой путь по морозу без шубы, друг мой, — отвечал Дмитрий с невесёлой, но искренней усмешкой, переводя дыхание. — А вот трое из тех, кто на меня напал, ранены куда серьёзнее — да так, что бегать смогут не скоро. Буди Такэду и всех остальных, возьмите факелы: нужно вернуться туда, покуда соседи не разбежались раненых прятать или добивать из страха перед недобрым свидетельством.

Такэда и остальные самураи явившиеся на зов почти столь же стремительно, выслушав краткий рассказ Дмитрия о случившемся с тем же выражением сдержанного, но глубокого потрясения, что и Хатта, — а когда прибыли наконец к месту схватки, где двое из раненых так и остались лежать в снегу, не в силах уползти достаточно далеко, третий же, с перебитым коленом, сумел отползти лишь на несколько саженей к ближайшему забору, — Хатта, оглядев картину боя тем же профессиональным, оценивающим взглядом, с каким оглядывал прежде поле любого сражения, покачал головой с выражением, в котором смешались уважение и недоумение одновременно.

— Троих одолеть простой жердью, Дзимитори-доно, — произнёс он тихо, — это не просто мастерство. Это чудо, за которое иной воин благодарил бы богов до конца своих дней.

— Не чудо, друг мой, — отвечал Дмитрий, — а урок, что вбивал в меня наставник из додзё дома Сакакибара, годами тренировок, за которые я, признаться, не раз проклинал его в мыслях, покуда руки мои не научились слушаться быстрее, чем успевал подумать разум. Впрочем, удача тоже сослужила мне сегодня немалую службу — люди эти, судя по всему, привыкли убивать безоружных из засады, а не сражаться с тем, кто способен ответить.

Разбуженные шумом стрельцы, приставленные для охраны посольского двора, подоспели практически следом. Дмитрий, наскоро объяснив им, что подвергся нападению неизвестных лихих людей, распорядился доставить раненых в посольский двор, дабы допросить их поутру, покуда рана да страх не остыли настолько, чтобы развязать им уста молчанием более упорным. Двое из троих, впрочем, оказались несколько плохи — один с переломанными рёбрами, харкал кровью и, судя по всему, повредил что-то внутри, второй скрипя зубами от боли на разбитом в кровь лице, двумя руками держался за распухшую ногу.

Отвечать на вопросы они отказывались, лишь злобно сверкая глазами в ответ.

Третий же, с перебитым запястьем, оказался разговорчивее прочих, — но не столько из отваги, сколько из того же простого, животного страха, что заставляет человека, оказавшегося вдруг в руках непонятной, но явно грозной силы, цепляться за любую возможность откупиться хоть каким-то знанием. Допрошенный самим Дмитрием, в присутствии Ознобишина, срочно вызванного из Посольского приказа тотчас по получении вести о ночном происшествии, человек этот признался, запинаясь от боли и страха одновременно, что нанят был не напрямую, а через посредника, встретившего их накануне в одном из подмосковных кабаков и посуливший щедрую плату за то лишь, чтобы напугать чужеземного боярина хорошенько, но не убивать его

Но имени заказчика посредник тот, разумеется, не назвал, а сам исполнитель, судя по всему, и не знал его никогда.

— Дело, боярин, — заметил Ознобишин, выслушав этот сбивчивый рассказ с тем же хмурым, но невозмутимым видом, с каким выслушивал бы доклад о всякой иной пограничной стычке, — не разбойное вовсе, коли приглядеться. Разбойники грабят да режут без разбора, а этих людей послали именно на тебя одного, да ещё и приказали не убивать, а лишь пугать — стало быть, кто-то не смерти твоей желает пока, а острастки, дабы ты стал сговорчивее в каком-то деле. Не ведаю, в каком, боярин, — добавил он, бросив на Дмитрия короткий, испытующий взгляд, — да только сдаётся мне, что дело это тебе самому известно лучше, нежели ты покамест являешь.

Дмитрий, выслушав это