Северный ветер - Алекс Крэйтон

руку, место ваших вассалов — рядом с вами, а не в стороне. Позвольте мне идти с вами, и пусть Такэда с Морита также будут при вас —оба уже не мальчики, повидали довольно, чтобы не опозорить вас смятением перед чужими глазами.

— А Сабуро? —спросил Дмитрий, вспомнив о молодом воине, чья горячность в бою нередко брала верх над осторожностью.

— Сабуро, _отвечал Хатта после недолгого раздумья, пусть останется на подворье вместе с Сирокани, приглядывать за порядком да за нашими вещами. Не оттого, что не доверяю ему в мужестве, Дзимитори-доно, а оттого, что зрелище пытки редко бывает наукой для юной, ещё не устоявшейся души: оно либо ожесточает её сверх меры, либо, напротив, порождает жалость в тот самый миг, когда жалость менее всего уместна. Пусть учится на моих словах после, а не на собственных глазах —успеет ещё насмотреться, если жизнь его сложится так, как складывается жизнь всякого воина.

Дмитрий, признав в этом рассуждении ту же трезвую мудрость, что не раз уже выручала его дружину в чужой земле, согласился, и час спустя, облачившись в подобающее случаю тёмное платье, выехал в сопровождении трёх самураев: Хатты, Такэды, Мориты — да двух стрельцов охраны к Кремлю, туда, где меж заснеженных стен возвышалась приземистая, сложенная из потемневшего от времени кирпича Константино-Еленинская башня, известная всякому московскому жителю не столько своим названием, сколько тем, что скрывалось в её подземных ярусах.

Вход в застенок находился не с парадной стороны башни, обращённой к кремлёвским соборам, а со двора, куда вела узкая, утоптанная тропа меж сугробов, — низкая, окованная железом дверь, перед которой в любую погоду, зимой и летом, стоял караул из двух стрельцов с бердышами, чьи лица, огрубевшие от многолетней службы у этого самого порога, хранили то особое, ничему уже не удивляющееся выражение, какое приобретают люди, повидавшие у этой двери столько человеческого горя, что оно перестало для них быть зрелищем и сделалось попросту частью службы, не более примечательной, нежели чистка оружия. Стрельцы, узнав Ознобишина, дожидавшегося прибытия Дмитрия у самого входа, без лишних расспросов посторонились, пропуская всю процессию внутрь, — и едва тяжёлая дверь за спиной Дмитрия захлопнулась, отсекая последний, тусклый свет зимнего утра, его обступила та особая, промозглая темнота подземелья, что не рассеивается полностью даже светом факелов, но лишь превращается в клубящийся, дрожащий полумрак, полный движущихся теней. Лестница, ведшая вниз, оказалась узкой, крутой, со стёртыми от бесчисленных шагов ступенями, освещённой редкими смоляными факелами, укреплёнными в железных скобах по стенам, --- и с каждым шагом вниз воздух становился не только холоднее, но и тяжелее, наполняясь тем особым, вязким запахом, что Дмитрий не смог бы с точностью описать никому из тех, кто не нюхал его сам: смесь застарелой сырости, впитавшейся в самый камень стен за десятилетия, острого, кисловатого духа давно не мытых тел, тлеющей смолы факелов, примешивавшей к общему смраду свой собственный, дегтярный привкус, и ещё чего-то —того особого, металлического, немного сладковатого запаха, какой Дмитрий уже научился безошибочно узнавать после стольких сражений: запаха свернувшейся, засохшей крови, въевшейся, судя по всему, в самые камни этого места так глубоко, что никакая уборка не могла бы его вывести до конца.

Застенок сам по себе оказался просторнее, нежели рисовало воображение Дмитрия по дороге сюда, — низкий, сводчатый подвал с потолком, нависавшим настолько, что даже не самый высокий человек невольно втягивал голову в плечи, входя туда; стены, сложенные из грубого, ничем не обшитого кирпича, были испещрены тёмными потёками и пятнами, происхождение которых Дмитрий предпочёл для себя не уточнять; пол, устланный утоптанной, местами почерневшей соломой, скрадывал звук шагов, но не мог скрыть того, что солома эта служила подстилкой не первый год и не одному только несчастному. Посреди помещения, на массивной деревянной балке, укреплённой меж двух вкопанных в земляной пол столбов, висело устройство, назначение которого Дмитрию, хотя прежде он его не видел воочию, не пришлось долго угадывать: дыба толстая перекладина с блоком и верёвкой, спускавшейся вниз к железному кольцу, вделанному в стену чуть выше человеческого роста, да ещё одному кольцу в полу, для тех случаев, когда к ногам подвешиваемого требовалось прицепить дополнительный груз. В стороне, у самой стены, тлела в открытой жаровне куча углей, над которой на треноге были разложены несколько щипцов да прутьев, чьи концы, потемневшие от многократного каления, ясно свидетельствовали о своём назначении; рядом, на грубо сколоченном столе, лежали в некоем подобии порядка — насколько порядок вообще уместно было бы усмотреть в подобном месте — моток верёвок разной толщины, несколько кнутов с длинными, заплетёнными в несколько прядей хвостами, оканчивавшимися металлическими шариками или узлами, пучок гибких, вымоченных в воде прутьев, что Дмитрию доводилось уже видеть в руках десятских, наказывавших провинившихся стрельцов, —батогов, —да небольшая деревянная колода с зажимными винтами, назначение которой он также предпочёл не уточнять вслух.

У жаровни, спиною к вошедшим, возился грузный, широкоплечий человек в кожаном, некогда, видимо, чёрном, а ныне буром от бесчисленных пятен фартуке, надетом поверх посконной рубахи, — кат, палач, чьё лицо, обернувшееся навстречу вошедшим на звук шагов, оказалось на удивление обыкновенным, даже простецким, с реденькой русой бородкой да прищуренными, будто вечно от дыма слезящимися глазами человека, давно уже привыкшего к своему ремеслу настолько, что оно перестало отражаться на его чертах хоть каким-либо особым выражением жестокости или удовольствия — лишь ровным, деловитым безразличием мастерового, готовящегося к обычной, хотя и не самой приятной, работе. Подле него, на низкой скамье, сидели двое подручных, помоложе, чьи лица, напротив, выдавали ещё не до конца притупившееся любопытство к предстоящему, да у входа, за небольшим столиком с чернильницей и стопкой бумаги, устроился сухопарый, средних лет дьяк в тёмном кафтане, представившийся Дмитрию по знаку Ознобишина как Тимофей Игнатьевич Бестужев, старший подьячий Разбойного приказа, коему надлежало записывать всякое слово, произнесённое допрашиваемыми, для последующего доклада государю.

— Ты, боярин, коли зрелище тебе непривычно, можешь и в стороне встать, у самой двери, — заметил Бестужев, кивнув Дмитрию на место у входа с той профессиональной, лишённой всякого сочувствия деловитостью, с какой хозяин указывает гостю, куда сложить шапку. — Дело это небыстрое, а иным несведущим дурно становится от одного вида, не то что от звуков.

Дмитрий, чувствуя на себе внимательные, оценивающие взгляды Хатты и остальных самураев, отвечал с той же степенной твёрдостью, с какой отвечал бы на подобное замечание при дворе сёгуна:

— Останусь здесь, где смогу видеть и слышать всё без помех. Дело касается меня первее