Северный ветер - Алекс Крэйтон

— Тебе, друг мой, всё это, судя по всему, не в диковину, — заметил Дмитрий, стараясь, чтобы голос его прозвучал ровно.

— Не в диковину, Дзимитори-доно, — отвечал Хатта тем же будничным, лишённым всякой рисовки тоном, каким рассказывал бы о всяком ином деле, виденном им на своём веку. — В Японии дознание преступников устроено иначе видом, но не сутью: там, где не помогает бамбуковая плеть да связывание рук за спиной верёвкой особого плетения, применяют «исидаки»— заставляют преступника стоять коленями на острых каменных плитах, кладя ему на бёдра всё новые и новые каменные плиты, покуда тяжесть эта не сломит его волю или его кости; иных подвешивают за связанные за спиной руки на манер того, что видели мы сегодня, — способ этот у нас зовётся «эбидзэмэ», «связывание креветкой», ибо тело истязуемого от боли сгибается наподобие панциря этого морского создания; а есть ещё пытка водой, когда льют её тонкой струёй прямо в горло связанному, покуда живот его не раздуется сверх всякой меры. Всё это, Дзимитори-доно, устроено ради одной и той же цели, что и здесь, в московском подвале,— не ради самой боли, а ради того, чтобы боль эта развязала язык там, где не развязывает его страх или совесть.

Дмитрий, выслушав это перечисление тем же ровным, будничным тоном, каким Хатта описывал ужасы, повидать которые самому Дмитрию до сего дня не доводилось, ощутил новый, ещё более острый укол того же смешанного чувства, что владело им всё это время в подвале, — не осуждение к Хатте, чья невозмутимость коренилась не в жестокости, а в самой природе того мира, откуда они оба явились, мира, где смерть и боль были частью повседневного порядка вещей в куда большей мере, нежели в тихой, размеренной жизни, какую Дмитрий вёл до своего попадания на японскую землю, но глубокое, до самых костей пробирающее осознание того, сколь многому ему ещё предстояло научиться, дабы не выдать в себе чужака в мире, ставшем теперь его собственным домом дважды —и в Японии, и здесь, на Москве.

— Пусть будет тебе известно, Дзимитори-доно, — прибавил Хатта уже иным, более серьёзным тоном, когда они миновали кремлёвские ворота и двинулись в сторону посольского двора,— что молчание этих троих, как бы тяжело оно ни давалось им ценою собственной плоти, само по себе есть предостережение более грозное, нежели любое слово, что они могли бы произнести. Человек, способный внушить наёмным убийцам такой страх, что они предпочитают смерть под пыткой предательству, —человек этот не мелкий шантажист, торгующий страхом ради случайной наживы, а тот, чья власть простирается достаточно широко, чтобы дотянуться до нас в любом месте, куда мы ни пойдём. Остерегайтесь его вдвойне теперь, зная это.

Слова эти, произнесённые с той же спокойной прямотой, с какой Хатта обыкновенно давал советы своему господину, засели в сознании Дмитрия глубже всякого, быть может, самого зрелища минувшего допроса, — ибо в них он различил не просто предостережение старшего вассала, но подтверждение той самой мысли, что уже давно тревожила его самого: угроза, нависшая над ним и над всем задуманным посольством, была куда серьёзнее, нежели он смел надеяться, а время, отпущенное ему на то, чтобы найти из неё выход, — куда короче.

Три дня спустя, на очередном приёме у государя, куда Дмитрия вызвали вместе с прочими членами наспех сколоченной комиссии для обсуждения окончательного состава посольства и списка торговых гостей, долженствующих сопровождать его в грядущем плавании, Дмитрий, дождавшись того момента в разговоре, когда речь зашла именно о торговых людях, коим предстояло войти в число участников будущего предприятия, произнёс, стараясь придать своему голосу ту же небрежную, будничную интонацию, с какой упоминал бы о деле, вовсе не занимающем его сверх обычного:

— Слышал я, государь, о некоем купце Анисиме Прокофьевиче Чебыкине, торгующем пенькой да салом, — человек, сказывают, справный да торговый, хотя и не из самых родовитых. Мыслю, коли будет на то государева воля, не худо бы включить его в число торговых гостей посольства — лишний человек, знающий толк в товаре, посольству не в убыток, а в прибыток скорее.

Слова эти, произнесённые как бы вскользь, среди прочих имён и предложений, потонули, к некоторому облегчению Дмитрия, в общем гуле обсуждения, не вызвав со стороны государя или прочих бояр ни малейшего особого внимания, — государь, выслушав список предложенных имён, кивнул с тем рассеянным видом человека, для которого частности подобного рода были делом второстепенным по сравнению с общим успехом всего предприятия, и распорядился включить всех названных в окончательный список без дальнейших прений. Дмитрий, покидая палату вместе с прочими членами комиссии, ощущал в глубине души не облегчение, а лишь новую, более тяжёлую тревогу: он купил себе этим шагом лишь отсрочку, лишь несколько недель или месяцев спокойствия ценою собственной, пусть покамест ещё скрытой, зависимости от человека без имени, — и теперь ему оставалось уповать лишь на то, что за то время оставшееся до отплытия, он сумеет отыскать способ разорвать эту зависимость прежде, чем она поглотит его целиком, вместе со всем задуманным им делом.

Глава 27

Мартовская капель

«Кто однажды позволил себе купить покой ценою чужого молчания, тот покупает уже не покой, а лишь отсрочку платежа — и платить придётся после, да ещё и с процентами».

Казнь троих несостоявшихся убийц свершилась на исходе той же недели, на торговой площади, куда согнали для острастки немалое число зевак, — Дмитрий на казнь эту не пошёл, сославшись перед Ознобишиным на неотложные дела Посольского приказа, хотя истинная причина его отсутствия крылась в ином: он достаточно уже насмотрелся на муки этих троих людей в подвале Константино-Еленинской башни и не находил в себе ни малейшего желания довершать это зрелище видом их последних минут на виселице, сколь бы заслуженной ни была, по московским понятиям, эта участь.

Митроха, как и предсказывал Бестужев, не дожил до дня казни, скончавшись двумя днями ранее в тюремной клети от той же внутренней раны, что вызывала у него кровавый кашель ещё в застенке, — и весть об этом Дмитрий выслушал с тем же смешанным чувством, что не отпускало его после посещения подвала: облегчения, что одним истязанием на свете стало меньше, и глухой, безотчётной тревоги оттого, что тайна, ради которой все эти мучения затевались, так и осталась при жизни нераскрытой.

Дни, последовавшие за