Северный ветер - Алекс Крэйтон

замечание, ощутил, как холодок пробежал у него по спине уже не от одного лишь морозного утра, — Ознобишин, при всей своей воинской прямоте, оказался куда проницательнее, нежели можно было ожидать от человека, по собственным словам, чуждого дворцовых интриг. Но он лишь развёл руками с видом человека, столь же озадаченного случившимся, как и его собеседник.

— Не ведаю сам, боярин, кому я так насолил за неполный месяц в Москве, — отвечал он, тщательно подбирая слова, — врагов на воинском поприще у меня здесь нет, ибо не с кем мне тут воевать, а вот завистников да желающих поживиться моим делом, как ты сам видел, хоть отбавляй. Придётся, видно, отныне быть осторожнее да не выходить впредь без свиты в тёмное время.

Ознобишин, выслушав этот ответ, кивнул с видом человека, не вполне удовлетворённого объяснением, но не считающего нужным настаивать далее, — и, распорядившись усилить охрану посольского двора вдвое, удалился, пообещав доложить о случившемся государю тем же вечером.

Оставшись наконец один, Дмитрий долго стоял у слюдяного оконца, разглядывая свои сбитые в кровь костяшки пальцев с тем же смешанным чувством облегчения и тревоги, что не покидало его с самой минувшей ночи. Нападение это, сколь бы удачно ни отбил он его, стало для него куда более красноречивым знаком, нежели все прежние, более тонкие интриги: кто-то, стоявший, по всей видимости, за той же самой сетью, что опутала его через историю с гонцом, решил, что уговоры да угрозы словом действуют недостаточно быстро, — и перешёл к делам, требующим уже не хитрости, а прямого насилия. А значит, думал он, глядя на светлеющее за окном небо, время, отпущенное ему для тайного расследования, было куда короче, нежели он смел надеяться прежде, — и следующий шаг, каким бы он ни оказался, требовал теперь не одной лишь осторожности, но и той решимости, что он выказал минувшей ночью безоружный, в тёмном переулке, против троих вооружённых сталью убийц, — решимости человека, понявшего наконец, что чужая земля, признавшая его своим сыном, потребует от него отныне не меньшей цены за это признание, чем потребовала когда-то земля японская за звание хатамото.

Глава 26

Подвал Константино-Еленинской башни

«Ложь, сказанная добровольно, бывает ближе к истине, чем выбитая силой правда. Но тому, кто жаждет власти, нужна не истина, а чужое подчинение.»

Весть о ночном происшествии достигла государевых покоев прежде, чем солнце успело подняться над кровлями кремлёвских теремов настолько, чтобы стряхнуть с них последнюю ночную наледь, — Ознобишин, верный своему обещанию, не мешкая отправился с докладом тотчас по завершении ночного дознания, и уже к утренней трапезе весь двор, судя поперешёптываниям челяди, был осведомлён если не о подробностях, то по крайней мере о самом факте: на новопожалованного дворянина московского, посла в дальние земли, минувшей ночью было совершено покушение прямо посреди столицы, в двух шагах от посольского подворья.

Дмитрий, едва успевший смежить веки на исходе той бессонной ночи, был разбужен стуком в дверь горницы задолго до того часа, в какой обыкновенно являлся к нему с докладами Гаврила, —поднявшись навстречу неурочному гостю с тем тяжёлым, будто налитым свинцом чувством в теле, что бывает после короткого, тревожного сна, обнаружил на пороге не подьячего, а самого Ознобишина, чьё обычно невозмутимое лицо носило на себе отпечаток не то озабоченности, не то с трудом сдерживаемого удовлетворения человека, принёсшего весть немалой важности.

— Государь уведомлён, боярин, --- произнёс он без долгих предисловий, — и весть эту принял не так, как принял бы весть об обычном разбое. Покушение на посла —дело нешуточное, не чета грабежу на большой дороге: тут, почитай, не тебя одного касается, а чести всего государства, коли иноземные дворы прознают, что послов на Москве среди бела дня, то есть среди ночи, режут без всякой опаски. Государь распорядился злодеев с рук на руки Разбойному приказу передать, а покуда— в подвалы Константино-Еленинской башни свести, для допроса с должным пристрастием, дабы дознаться, чьей волей да за какую мзду поднялась у них рука на посла государева. И ещё государь велел передать тебе, боярин, — Ознобишин на миг замялся, подбирая слова, — что коли пожелаешь, можешь сам на дознании присутствовать, поелику дело сие тебя касается первее прочих, а сведения, какие злодеи под пыткой откроют, тебе прежде иных ведать надобно, дабы впредь остерегаться было от кого.

Дмитрий, выслушав это известие с тем внешним спокойствием, что давно уже стало для него второй натурой в разговорах с людьми московскими, ощутил внутри себя холодный, неприятный укол —не страха, но того особого рода неловкости, что охватывает человека, которому предстоит увидеть нечто, чего он предпочёл бы избежать, но отказаться от чего значило бы выказать слабость перед теми, для кого подобное зрелище было делом обыденным. За три года, проведённых среди самураев дома Сакакибара, он повидал немало смертей — на поле боя, в схватках, даже во время казней, каким сам был свидетелем при дворе сёгуна, — но во всех этих случаях смерть приходила быстро, по крайней мере в теории почитаемая воинским сословием как должная участь всякого, кто эту участь заслужил мечом или изменой; здесь же, в подвалах московского застенка, ему предстояло увидеть не смерть даже, а нечто худшее — медленное, расчётливое дознание боли, растянутое во времени именно потому, что его целью было не умерщвление, но извлечение слова.

— Благодарю государя за оказанную честь, — ответил он наконец, тщательно подбирая слова той степенной, взвешенной интонацией, что усвоил ещё при дворе Иэясу, — и почту долгом своим присутствовать при дознании, коли на то будет государева воля. Дозволено ли мне будет взять с собою кого-либо из своих людей?

— Отчего же нет, боярин, —пожал плечами Ознобишин, —дело открытое, коли сам государь дозволил тебе там быть, стало быть, и спутникам твоим препятствий чинить не станут. Хотя, —прибавил он с той сухой, невесёлой усмешкой, что была ему свойственна в подобных разговорах, — зрелище это не для всякого желудка, предупреждаю сразу, дабы после на меня не пенял, что не остерёг.

Дмитрий, отпустив Ознобишина с обещанием явиться к назначенному часу, позвал к себе Хатту и, коротко, но обстоятельно объяснив ему суть государева повеления, спросил, кто из дружины пожелает сопровождать его в застенок. Хатта, выслушав своего господина с тем же невозмутимым, сосредоточенным вниманием, с каким выслушивал бы приказ перед боем, отвечал без промедления:

— Дзимитори-доно, там, где решается судьба людей, поднявших на вас