Северный ветер - Алекс Крэйтон

Троих преступников ввели вскоре после того — не так, как ожидал Дмитрий, порознь, а всех разом, скованных общей цепью, продетой через кольца на их поясах: то были те самые люди, что напали на него минувшей ночью, теперь при свете факелов представшие перед ним куда более отчётливо, нежели в темноте переулка.

Первый, тот, кому Дмитрий переломал запястье ударом жерди, шёл, прижимая изувеченную руку к груди здоровой рукой, лицо его, бледное и осунувшееся, покрывала испарина, несмотря на подземный холод; второй, с переломанными рёбрами, дышал часто и неглубоко, время от времени морщась и издавая тот особый, хриплый, булькающий звук, что выдавал повреждение чего-то более глубокого, нежели простые кости, — и Дмитрий, приглядевшись, заметил на углу его рта тёмную корку запёкшейся крови, свидетельство того, о чём давеча упоминал Ознобишин, говоря, что человек этот, по всей видимости, харкал кровью; третий, с разбитым, распухшим коленом, еле переставлял ноги, повисая большей частью веса на плечах державших его под руки стражников, — но даже сквозь очевидные страдания в глазах всех троих

Дмитрий различал не столько мольбу или раскаяние, сколько ту особую, угрюмую замкнутость людей, заранее уже приготовившихся к худшему и оттого не ждущих для себя никакого снисхождения, а потому и не видящих смысла его вымаливать.

— Имена свои назовите, --- начал Бестужев, обмакнув перо в чернильницу с той же будничной неспешностью, с какой начал бы всякий иной служебный опрос, —да не лгите попусту, ибо ложь в этом деле лишь продлит ваши мучения, а правды мы всё равно добьёмся, рано ли, поздно ли. Первый, с перебитым запястьем, назвался Прошкой, беглым холопом из-под Коломны; второй, харкавший кровью, назвался Митрохой, а третий, с разбитым коленом, — Сысоем, оба, по их словам, тоже из беглых, промышлявших последние годы то на большой дороге, то случайным наймом на чёрную работу. Имена эти Бестужев записал без особого удивления, заметив вполголоса Ознобишину, что подобные имена да подобные истории о беглом холопстве слышал он от людей их ремесла не впервой, и что верить им на слово покамест не приходится.

— Кто вас нанял напасть на посла государева? — последовал первый вопрос, заданный уже иным, куда более жёстким тоном. — По чьему умыслу, за какую мзду подняли вы руку на человека, коего сам государь принял под свою защиту?

— Не знали мы, что боярин это, — прохрипел Прошка, единственный из троих, кто ещё сохранял достаточно сил для связной речи, — думали, купец какой запоздалый, богато одетый, идёт один, без охраны, — вот и польстились, боярин, прости Господи, за грех наш. Ограбить хотели, только и всего, не убивать даже, видит Бог.

— Ограбить хотели, да отчего же втроём на одного, да ещё и с саблями наголо супротив безоружного, каким он вам представлялся? — Вмешался Ознобишин, чей опытный, привыкший к допросам взгляд, судя по всему, уже углядел в этой истории явные прорехи. — И отчего же место для грабежа выбрали столь неудобное — посадский переулок в двух шагах от посольского двора, где всякая ночная стража могла бы вас застать врасплох, а не большую дорогу, где случайных прохожих куда как более?

На этот вопрос ответа не последовало — все трое молчали, и в этом молчании Дмитрий уловил ту же угрюмую, заранее решённую твёрдость, с какой воин, приготовившийся принять смерть, отказывается вымаливать её отсрочку ценой предательства своего долга, — с той лишь разницей, что здесь речь шла не о воинской чести, а о страхе перед кем-то, чья месть, судя по всему, страшила этих людей более, нежели самая изощрённая пытка, ожидавшая их в этом подвале.

— Начнём с малого, — распорядился Бестужев, кивнув кату, — авось скорее образумятся.

То, что последовало затем, растянулось на добрый час, а быть может, и более, — час, в течение которого Дмитрий, стоя у входа рядом со своими самураями, заставлял себя не отводить взгляда, хотя всякая клеточка его существа противилась зрелищу, разворачивавшемуся перед ним с тем неспешным, методичным упорством, с каким кузнец кует железо, не торопясь и не выказывая ни малейшего волнения. Первым подняли на дыбу Прошку, —как самого разговорчивого, а стало быть, по расчёту Бестужева, самого податливого; руки его, заведённые за спину и связанные в запястьях, — том самом переломанном запястье, отчего первый же рывок верёвки исторг из него крик, не сравнимый по силе ни с чем, что Дмитрию доводилось слышать прежде, — подтянули к перекладине блоком, и тело несчастного, вздёрнутое над земляным полом на добрый локоть, обвисло всей своей тяжестью на вывернутых из суставов плечах; кат, не дожидаясь дальнейших приказаний, деловито подвесил к его связанным лодыжкам увесистое полено, отчего натяжение в плечах и без того истерзанного тела возросло многократно, а крик, до того прерывистый, слился в один долгий, надсадный вой, эхом отражавшийся от сводчатого потолка.

— По чьему умыслу? —повторил Бестужев свой вопрос, дождавшись, покуда первый, самый острый приступ боли схлынет достаточно, чтобы допрашиваемый смог хоть как-то отвечать. — Кто заплатил тебе да товарищам твоим за нападение на посла?

— Ограбить хотели, боярин, — прохрипел Прошка сквозь стиснутые зубы,—вот те крест, ограбить…

Кат, не дожидаясь особого распоряжения, но, видимо, по некоему давно заведённому меж ним и дьяком порядку, шагнул к жаровне, извлёк оттуда раскалённые докрасна щипцы и, подойдя к подвешенному телу, без долгих предисловий прижал их к обнажённому боку несчастного; звук, с каким раскалённый металл соприкоснулся с человеческой плотью, —короткое, злое шипение, — Дмитрий запомнил, кажется, на всю оставшуюся жизнь, равно как и крик, последовавший за этим прикосновением, крик, в котором уже не осталось ничего человеческого, лишь чистое, животное страдание существа, доведённого до последнего предела своей выносливости.

Едкий, тошнотворный запах палёной плоти, смешавшийся и без того с густым, спёртым воздухом подвала, заставил Дмитрия невольно сжать зубы, дабы не выдать своего состояния каким-либо внешним движением, —и краем глаза он заметил, что Такэда, стоявший подле него, тоже слегка побледнел, хотя лицо его, как и подобает воину, оставалось внешне бесстрастным; лишь

Хатта да Морита сохраняли то ровное, ничем не потревоженное спокойствие людей, для которых подобные зрелища, судя по всему, не были в диковину.

Допрос продолжался, перемежая вопросы новыми приступами боли, — Прошку то опускали, давая недолгую передышку, то вновь вздёргивали на дыбу, добавляя груза; когда и это не принесло желаемого признания, кат перешёл к