Северный ветер - Алекс Крэйтон

тот самый, чью подмену мы учудили, по-прежнему пребывает там, где ему и надлежит пребывать, — жив, здоров, накормлен, но нем для всякого, кроме меня да моих людей,— и останется в таком положении покуда, ты продолжаешь вести себя разумно. Веди себя и далее так же — а к тому времени, как посольство твоё воротится с японским товаром, мы обсудим, как быть с ним дальше: может статься, отпущу его на все четыре стороны, а может, найду для него иное применение, — но то дело будущего, а не нынешнего разговора и тебе будет уже не до суг, так как будешь путь свой держать назад в Японию.

Дмитрий, выслушав эти слова с тем внешним спокойствием, что давно уже сделалось его единственным оружием в противостоянии этому человеку, не удержался, однако, от вопроса, тревожившего его с самой ночи покушения:

— То нападение, минувшей зимой, в переулке близ моего двора, — твоих рук дело?

Гость, услышав этот вопрос, улыбнулся ещё шире, с тем откровенным, ничем не прикрытым удовлетворением человека, признающегося в удачно исполненном замысле, а не в преступлении, требующем раскаяния.

— Моих, боярин, а чьих же ещё. Не думай, впрочем, что я желал твоей смерти в тот вечер, — я ведь ясно наказал своим людям не убивать тебя, лишь попугать хорошенько, — да вот беда, ты, как видно, оказался не столь беспомощен, как они рассчитывали, обучен, надо думать, восточным своим самураям куда больше, нежели пристало обычному московскому дворянину. Нападение это, боярин, было для тебя предостережением, не более и не менее: ты вздумал было послать своих людей вынюхивать по трактирам да корчмам о человеке, чьё имя тебе знать не полагается, — так вот я и решил напомнить тебе, что у меня глаза и уши повсюду, куда бы ты ни направил своих японских соглядатаев, и что попытки твои разведать более того, что тебе положено знать, не останутся незамеченными. В следующий раз, коли повторишь подобную попытку, предупреждение моё будет куда менее милосердным, нежели простые побои в тёмном переулке, — а тем троим, кого ты столь ловко покалечил своей палкой, скажи спасибо, что они, по крайней мере, унесли тайну мою в петлю, а не выдали её под пыткой, — люди мои умеют хранить верность даже ценой собственной жизни, помни об этом всякий раз, когда вздумаешь искать во мне слабое место.

Дмитрий, ощущая, как холод пробегает по его спине уже не от одной лишь ночной сырости горницы, заставил себя сохранить на лице всё то же ровное, непроницаемое выражение, каким научился владеть за годы жизни при дворе сёгуна, — выражение, скрывающее внутреннюю бурю не хуже самой прочной маски, —и, помолчав немного, произнёс тем же будничным, покорным тоном, каким отвечал бы на всякое иное, менее опасное требование:

— Я понял тебя. Уговор наш остаётся в силе, и я не стану впредь предпринимать шагов, могущих его нарушить. Довольно с меня одного урока— второго не потребуется.

— Разумные слова, боярин, — отвечал гость, поднимаясь с лавки и вновь набрасывая на плечи свой неприметный плащ, — вот и веди себя так и далее, а к весне, глядишь, мы с тобою и вовсе перестанем видеться. До того часу — прощай, да не поминай лихом.

Он исчез так же бесшумно, как и появился, растворившись в темноте сеней прежде, чем Дмитрий успел произнести хоть слово ему вслед, — и, оставшись один в своей горнице, он ещё долго сидел неподвижно, глядя на оплывающую свечу, покуда наконец не поднялся, чтобы разбудить Хатту коротким, тихим стуком в стену, разделявшую их горницы, — не для того, чтобы броситься в погоню за уже скрывшимся гостем, дело заведомо бесполезное, но для того, чтобы поделиться хотя бы с ним одним частью правды, которую долее скрывать от своих ближайших сподвижников казалось ему теперь не столько осторожностью, сколько предательством их доверия.

Разговор этот, состоявшийся уже за полночь при свете единственной свечи, дался Дмитрию нелегко: он рассказал Хатте — хотя и не всю правду целиком, нодостаточно, чтобы старший его вассал уяснил себе главное, — о шантаже, о человеке без имени, о том, что нападение минувшей зимой было делом его рук, и о только что состоявшемся ночном визите.

Хатта выслушал всё это с тем же ровным, сосредоточенным вниманием, с каким выслушивал бы доклад разведчика перед сражением, — и лишь потокончании рассказа, помолчав немного, произнёс с той сдержанной прямотой, что была свойственна ему во всех делах, касавшихся чести его господина:

— Дзимитори-доно, вы носили эту тяжесть в одиночку куда дольше, чем надлежало бы человеку, окружённому верными вассалами. Прощаю вам это молчание, ибо понимаю, чем оно было продиктовано, — но впредь прошу вас не повторять подобной ошибки. Враг, способный внедрить своих людей в стрелецкую стражу да остаться неузнанным даже здесь, в самом сердце вашего дома, — враг слишком серьёзный, чтобы противостоять ему в одиночку, сколь бы искусны вы ни были в бою. Позвольте мне обдумать это дело вместе с вами, да и остальным — Такэде, Морита, Сабуро, — рассказать хотя бы часть правды, дабы все мы могли быть настороже, каждый на своём месте.

Дмитрий, признав в этих словах ту же трезвую мудрость, что не раз уже выручала его в самые тяжёлые минуты странствия, согласился, —и на следующее же утро, собрав всю оставшуюся дружину в своей горнице, рассказал им то что перед этим говорил Хатте.

По окончании рассказа Сабуро ответил от их общего имени:

— Мы шли за вами через океан, Дзимитори-доно, не для того, чтобы отступить теперь перед врагом, чьё лицо даже не имеет имени. Скажите нам, что делать, и мы сделаем это, не щадя себя.

Дмитрий, тронутый этой безоговорочной преданностью более, нежели готов был выказать вслух, отвечал, что делать покамест нечего, кроме одного— ждать, соблюдать величайшую осторожность и, самое главное, отныне не предпринимать никаких самостоятельных розысков, способных вновь навлечь на кого-либо из них новую беду, покуда сам он не найдёт способа если не разорвать эту сеть немедленно, то хотя бы подготовиться к её разрыву в более удобное для того время— по возвращению в Японию, когда посольское дело будет уже завершено и он перестанет быть настолько уязвим для угроз, касающихся судьбы всего предприятия.

Именно в эти дни, отягощённый бременем этой полуоткрытой теперь для его сподвижников тайны, но вместе с тем и несколько облегчённый самим фактом её частичного разделения, Дмитрий принял решение, вызревавшее в