Северный ветер - Алекс Крэйтон

— Финоген Кузьмич, приказчик здешний, — представил его Гаврила, когда старик, поравнявшись с санями, отвесил поклон столь низкий и обстоятельный, что Дмитрий на миг устыдился собственной непривычки к подобным церемониям. — Служил ещё при прежнем владельце, а после, как род тот пресёкся, оставлен был Поместным приказом при вотчине для порядка, покуда новый хозяин не сыщется. Теперь, стало быть, тебе служить будет, коли на то твоя воля.

— Батюшка-боярин, — заговорил Финоген, разгибаясь и оглядывая Дмитрия тем цепким, оценивающим взглядом, каким старый хозяйственник оглядывает всякого нового господина, ещё не зная, чего от него ждать, — не обессудь, что не при полном параде встречаем: весть о твоём приезде только вчера с гонцом поспела, не успели как должно приготовиться. Но баньку истопили, стол накрыть велел, а уж прочее — не изволь гневаться, боярин, — прочее в лучшем виде исправим, покуда гостить у нас изволишь.

— Гневаться мне не за что, Финоген Кузьмич, — отвечал Дмитрий, стараясь, по въевшейся уже привычке, подбирать слова в том тоне, что здесь полагался хозяину, милостивому, но не заносчивому. — Не с проверкой приехал, а поглядеть на землю свою да на людей, что мне государем вверены. Показывай хозяйство, как оно есть, без прикрас — мне оно только на пользу.

Ответ этот, судя по тому, как приказчик коротко переглянулся с подошедшим следом старостою — плечистым мужиком лет пятидесяти, с обветренным, изрезанным морщинами лицом, — пришёлся ко двору куда более, нежели иные хозяйские заверения, какие Финогену, надо полагать, доводилось слышать прежде от иных, менее совестливых господ.

Усадебный дом, когда Дмитрий наконец переступил его порог, оказался скромнее того, что рисовало ему воображение по скупым словам жалованной грамоты, но крепче, нежели он смел ожидать от жилья, простоявшего, по всей видимости, не один десяток лет без настоящего хозяина. Сложенный из толстых сосновых брёвен, потемневших от времени до цвета старого мёда, дом состоял из просторной горницы с изразцовой печью в углу, двух малых покоев по бокам да сеней, где хранилась всякая хозяйственная утварь; окна, хоть и малые, были застеклены не бычьим пузырём, как в иных крестьянских избах, а настоящей слюдой, что, по словам Финогена, было делом рук ещё прежнего владельца, человека, судя по всему, зажиточного и на диковины падкого. К дому примыкали конюшня, амбар да ледник, а чуть поодаль, у самого тына, — банька, из трубы которой уже поднимался густой белый дым, обещавший скорое и щедрое тепло.

— Пашни у нас, боярин, — рассказывал Финоген, покуда вели гостей через двор, — сотни на три четвертей будет, да не все распаханы — иные под паром лежат, иные заросли уж вовсе, за недосугом прежних лет некому было доглядеть как следует. Лес кругом — сплошь казённый да наш вперемежку, но грибной да ягодный без счёта, а по осени зверя бьём — и лося, и кабана случается. А уж рыбой река наша хвалится по всему уезду: щука, лещ, а по весне, как лёд сойдёт, и стерлядь заходит порою, хоть и редко.

— А крестьян сколько дворов? — спросил Дмитрий, вспомнив о том пункте жалованной грамоты, что тревожил его более прочих с самого отъезда из Москвы.

— Пятьдесят два двора, боярин, да три бобыльских сверх того — люд безземельный, что при деревне кормится подённой работой, — отвечал приказчик с той обстоятельностью, с какой отвечал бы, надо полагать, самому дьяку Поместного приказа. — Оброк отдают по большей части, хлебом да льном, часть — деньгами, кто на промысел ходит. Барщины у нас немного — десятины две-три господской пашни, да и ту миром обрабатывают по очереди, без особого утеснения.

Дмитрий, слушая это, невольно поймал себя на мысли, тревожившей его ещё в Москве, но так и не нашедшей до сих пор ясного ответа: люди эти, полсотни семей с детьми и стариками, отныне числились его, лично ему принадлежащими, — не рабами в том смысле, в каком понимал это слово прежний, иноземный опыт Дмитрия, но и не вольными людьми, властными по своей воле сняться с места и уйти на иные хлеба. Гаврила, заметив, должно быть, тень раздумья на лице своего подопечного, счёл нужным пояснить, понизив голос до того делового тона, каким объяснял обыкновенно все тонкости здешних порядков:

— Ты, Дмитрий Николаевич, не думай о них как о полоне каком, — крестьяне эти испокон веку на этой земле сидят, деды их тут сидели и прадеды, — вотчина ли, поместье ли, для них разницы почти что нет, кто наверху хозяином числится. Лишь бы оброк не драл сверх меры да в самоуправство не пускался — а до прочего им дела нет. Уйти им теперь и точно вольным умом уже некуда, заповедные лета* тому уж давно вышли, да и государев указ построже стал в последние годы — так что сидеть им тут до тебя и после тебя, покуда сам ты им обиды не учинишь либо кто иной не сживёт их вовсе с земли.

— А ежели я в Японию ворочусь, а после и вовсе там останусь? — спросил Дмитрий напрямик, зная, что вопрос этот рано или поздно придётся задать вслух. — Кто ж дом мой сторожить будет да хозяйством ведать?

— Так вот он, Финоген Кузьмич, и будет ведать, — отвечал Гаврила без малейшего колебания, точно вопрос этот был решён им заранее. — Человек он в этих делах испытанный, Поместным приказом же и оставленный, а теперь — с твоей на то воли — тебе одному служить станет, оброк собирать да раз в год отчёт слать в Москву, хоть бы и на моё имя, а я уж тебе в Японию перескажу, коли оказия найдётся, али сам сохраню до твоего возвращения. Люди такие, боярин, всякому московскому дворянину надобны — иной из них по десять лет хозяина в глаза не видит, а хозяйство меж тем не хуже прежнего идёт, было бы кому доглядеть за самим приказчиком хоть изредка.

Финоген, услышав, как о нём говорят при новом хозяине, вытянулся с той степенной готовностью, что выдавала человека, давно свыкшегося со своей ролью и притом искренне ею дорожащего, и Дмитрий, поглядев на его сухое, изрезанное морщинами лицо, ощутил вдруг облегчение куда более полное, нежели ожидал: вопрос, тревоживший его чуть ли не с самого