Северный ветер - Алекс Крэйтон

вытащить застрявший воз. Вологодский воевода, человек степенный и немногословный, принял посольство с той же должной честью, что полагалась государеву делу, устроив в честь гостей короткий, но обильный пир, на котором Такэда, к вящему удовольствию хозяина, отважился впервые попробовать местную стерляжью уху, признав её, после долгого и обстоятельного дегустирования, блюдом, вполне достойным сравнения с лучшими рыбными кушаньями Ямато.

— Едет ваш боярин ныне не так, как в первый раз ехал, — заметил вологодский воевода Гавриле за трапезой, кивая в сторону длинного обоза, растянувшегося у стен острога, — тогда, сказывают, налегке проезжал, с малой свитой, а нынче — целое посольство государево за собой ведёт. Знать, дело доброе сладилось в Москве, коли государь такого доверия ему оказал.

— Сладилось, воевода, сладилось, — отвечал Гаврила с той сдержанной гордостью, что позволяла себе теперь его должность при боярине московском, — да ещё как сладилось. Дай Бог, чтоб и назад так же благополучно воротились, с делом исполненным да с честью не уроненной.

От Вологды до Архангельска оставалось ещё немалое расстояние, но дорога эта, знакомая уже Дмитрию по зимнему пути, теперь, по весне, преподносила путникам совсем иные картины: вместо белого, безмолвного простора, укрытого снегом, вокруг простирались оживающие после долгой зимы леса, полные птичьего гомона, да разлившиеся до самых берегов реки, через которые приходилось переправляться на паромах либо в объезд, теряя порою целый день там, где зимою санный путь пролегал напрямую по льду. Дмитрий, памятуя о неспешности прежнего своего путешествия в обратную сторону, отметил про себя с некоторым удивлением, что весенняя дорога, вопреки всем опасениям Гаврилы, оказалась в конечном счёте не медленнее зимней, а местами даже быстрее, — тепло да долгий световой день с лихвой окупали неудобства распутицы.

Всего от Москвы до Архангельска караван добирался без малого три недели — семнадцать дней пути, включая две вынужденные днёвки из-за поломок в обозе да разлива одной особенно капризной речки на подступах к самому Архангельску, — и когда на исходе семнадцатого дня впереди показались наконец знакомые Дмитрию бревенчатые стены острога да маковки церквей над низким, деловитым городом, он ощутил то же самое чувство, что владело им некогда при первом виде этого города зимою, — чувство человека, приближающегося не просто к порту, но к самой границе двух миров, каждый из которых он теперь мог по праву назвать своим домом.

Двина, освободившаяся ото льда уже почти месяц назад, несла свои полые, потемневшие от весеннего половодья воды широко и вольно, а у причалов, куда караван вышел ещё засветло, Дмитрий издали различил уже знакомые очертания обоих кораблей — тех самых, что стояли здесь всю долгую зиму под охраной десятка воинов, оставленных на попечение груза. Весть о приближении посольства, по всей видимости, опередила самих путников — не успел караван подойти к самой пристани, как навстречу уже спешили, размахивая шапками в приветственном жесте, Ротгирс с Манном, а следом за ними, чуть отставая, показался и весь оставшийся десяток дружины во главе с тем самым воином со шрамом через всю щёку, что Дмитрий помнил ещё по церемонии принесения клятвы в далёкой Мусаси.

— Дзимитори-доно! — воскликнул старший из десятка, поспешив навстречу и отвесив поклон столь глубокий и стремительный, что стоявшие поодаль стрельцы невольно попятились в некотором изумлении. — Груз в целости, корабли в исправности, а мы все, слава всем ками, дождались наконец вашего возвращения в здравии.

— Вижу, что дождались, — отвечал Дмитрий, оглядывая знакомые лица с той теплотой, что не всегда позволял себе выказывать открыто, но которую не в силах был вовсе скрыть после долгой разлуки, — и вижу, что службу несли исправно, как и подобает воинам чести. Благодарю вас за верность.

Хатта, подойдя следом, обменялся с оставшимися воинами теми краткими, но исполненными значения фразами, что были приняты меж людьми, разделившими некогда общую клятву, а Такэда, к явному веселью прочих, тотчас принялся расписывать пережитые за минувшие месяцы диковины — баню, хмельной мёд да иные чудеса московской жизни — с той горячностью, что выдавала в нём человека, наконец-то нашедшего благодарных слушателей для всех накопившихся впечатлений.

Дмитрий же, стоя на пристани и глядя на оба корабля, покачивавшиеся на вольной, освободившейся от ледяных оков воде, ощущал, как в груди его поднимается то особое, ни с чем не сравнимое волнение, что предшествует всякому большому и решительному делу: позади осталась долгая, полная опасностей и открытий зима на русской земле — с её интригами безымянного врага, с её государевыми приёмами, с Никольским да Аксиньей, чей взгляд на прощание он так и не сумел разгадать до конца; впереди же лежал долгий обратный путь через два океана — путь, долженствующий привести его наконец домой, к О-Тиё и детям, но домой не одного, а во главе целого посольства, что ему предстояло теперь вести и оберегать с тем же тщанием, с каким берёг он до сих пор честь собственного имени на этой чужой, ставшей ему родной земле.

— Ну что ж, — произнёс он вслух, ни к кому в отдельности не обращаясь, но так, что услышали его все, кто стоял в эту минуту на архангельской пристани, — кажется, самое время готовиться в обратный путь.

Глава 30

Роспись товара

«Купец, впервые увидевший небывалый товар, на миг забывает и о выгоде, и об осторожности — но лишь на миг: жадность возвращается быстрее удивления.»

Осмотр груза начался на третье утро после прибытия каравана в Архангельск — не потому, что дело это терпело отлагательства, а потому, что таможенный голова архангельского гостиного двора, Прокофий Аникеевич Хомутов, настоял на том, чтобы прежде дать усталым с дороги людям хотя бы два дня на отдых да баню, справедливо рассудив, что купец, не выспавшийся и не отогревшийся с дороги, оценивает товар хуже, нежели купец бодрый и в добром здравии, а дело это, по его собственным словам, было "не на один час, да и не на один день, коли всё как должно делать'.

Утро третьего дня выдалось ясным, с тем особым, промытым весенним светом, что заливал теперь и пристань, и стоявшие на ней корабли, и длинный ряд амбаров гостиного двора, куда предстояло свезти для осмотра всё содержимое трюмов. Дмитрий, поднявшись на палубу "Святого Михаила' ещё затемно, застал уже полным ходом ту особую, деловитую суету, что предшествует всякой большой разгрузке: матросы, переговариваясь вполголоса, спускали в трюм канаты да блоки для подъёма