Северный ветер - Алекс Крэйтон

Ротгирс, до сих пор молчавший, побарабанил пальцами по столу с тем задумчивым видом, что был ему свойственен в минуты, требующие взвешенного решения.

— Хомутов прав в одном, — произнёс он наконец на своём ровном, чуть шероховатом от долгих лет вдали от родины голландском, который Гаврила, освоившийся уже сносно в языке, переводил всем почти без запинки, — компания моя не обрадуется вести о новом сопернике. Но я хожу этими водами не первый год, и репутация моя стоит для меня дороже единичной выгоды директоров. Я дал слово провести это посольство и обратно, и слово своё сдержу — но при одном условии…

— Каком же? — спросил Ознобишин, до сих пор наблюдавший за разговором с тем же терпеливым, оценивающим молчанием, каким наблюдал за всяким важным делом, покуда не приходило время сказать собственное веское слово.

— Дайте мне и капитану Манну то, чем мы сможем оправдать перед своими компаниями собственное участие в этом деле, — отвечал Ротгирс. — Обещание, что часть будущих привозов из этой Японии пойдёт через наши руки, на наших же кораблях, с обычной для нас долей барыша. Тогда мы не соперники вам, а соучастники — а соучастнику нет резона резать сук, на котором сам сидит, да и вести о богатом грузе, случайно долетевшие до шведских ушей, никак не пойдут ему на пользу.

Дмитрий, невольно подивился той трезвой купеческой логике, что скрывалась за внешней прямотой голландского капитана, — логике, куда более надёжной, нежели любые клятвы в вечной дружбе.

— Дело говоришь, Ротгирс, — заметил Ознобишин после недолгого раздумья, — государь наш не из тех, кто милостью своей чужую выгоду вовсе обходит, коли выгода эта служит делу общему. Обещаю тебе и капитану Манну, что доложу государю о вашей просьбе с должным одобрением, а покуда дам обоим по грамоте за своею печатью, что удостоверит: посольство сие ведено с ведома и одобрения английской и голландской компаний, — грамота эта, мыслю, послужит вам защитой не хуже пушек, коли начнутся расспросы в собственных ваших конторах.

— А со шведами что делать станем? — спросил Дмитрий, возвращаясь к первой, более насущной опасности.

— С шведами, — отвечал Ротгирс, — поступим, как и в прошлый раз, да ещё осторожнее: пойдём тем же западным путём, вдоль норвежского берега, минуя Датские проливы, а у Кольского берега, где риск всего выше, разделим ценный груз меж обоими кораблями поровну, чтобы, не приведи Господь, потеря одного судна не обернулась потерею всего дела разом. Флаги подымем те же — английский да голландский, — поверх трюмов с товаром прикажу уложить сверху бочки с солониной да мешки с зерном, чтобы досмотрщик, если до того дойдёт, не смог бы догадаться чем на самом деле гружены наши корабли.

— А если углядит всё же? — не унимался Дмитрий, помня недавнюю тревогу у Лофотенских островов.

— Тогда, — Ротгирс позволил себе тень усмешки, — придётся вспомнить, что грамота ваша посольская подписана самим царём московским, а обижать посла державы, ищущей дружбы, не в интересах даже шведской короны, пока между Стокгольмом и Москвою нет открытой войны. Но лучше, боярин, до такого дела не доводить — оттого и осторожность наша.

На том и порешили, и последующие дни, покуда завершались последние приготовления к отплытию, прошли для Дмитрия в куда более спокойном, хотя и хлопотливом расположении духа, нежели прежде: опись товара была закончена, десятина в казну отсчитана, а прочий груз распределён меж московскими купцами по цене, что заставила даже видавшего виды Шорина покачать головой в почтительном изумлении перед собственной же щедрой прибылью.

Прощание с отбывающими в Москву купцами вышло тёплым и обстоятельным: Шорин, кланяясь Дмитрию у самых саней, гружённых уже не мехами, как то бывало прежде, а тюками невиданного шёлка да коробами лаковой посуды, заверял боярина, что слух о новом товаре облетит торговые ряды скорее, нежели весенний паводок сойдёт с полей, и что к следующему привозу он явится не один, а с целой ватагой охочих до дела гостей, готовых вложить в предприятие немалые деньги. Прочие купцы, державшиеся чуть в стороне от общего прощального многоголосья, отбывали тем же обозом в сопровождении небольшого отряда стрельцов.

Хомутов, стоявший на пристани, до момента их отплытия отвесил на прощание поклон, полагающийся столь важному предприятию, а вслед за ним и весь архангельский люд, высыпавший поглядеть на отплытие диковинного посольства, замахал шапками да платками, покуда оба судна, подняв паруса, отходили от берега, взяв курс сперва вдоль устья Двины, а после — на север, туда, где Белое море сливалось с открытым простором студёного океана.

Дмитрий, стоя у фальшборта и глядя, как удаляется низкий, деловитый силуэт северного города, ощущал в груди то особое, смешанное чувство, что сопровождает всякое большое, наконец-то тронувшееся с места дело: облегчение от завершения долгих приготовлений — и вместе с тем новую, ещё не вполне осознанную тревогу, источником которой, как он подозревал уже теперь, служило вовсе не Белое море и не шведские каперы, а тот самый молчаливый, обожжённый лицом купец, что вёз в трюме «Северной звезды» не только свой товар, но, по всей видимости, и собственную, тщательно оберегаемую тайну.

Глава 31

Тот, кто снял лицо

«Иные тайны хранят под замком, а иные — под собственной кожей; и вторые открываются лишь тогда, когда хранитель их сам того пожелает.»

Первую неделю плавания Дмитрий провёл, отдавая себе отчёт в том, что тревога его, сколь бы обоснованной она ни казалась, всё же нуждалась в подтверждении более весомом, нежели одно лишь смутное чувство, рождённое обожжённым лицом да уклончивым взглядом купца. Поразмыслив, он призвал к себе Сабуро и Сирокани — самых младших и оттого наименее приметных из всей его дружины, чьи скромные, юношеские черты позволяли им сливаться с обычной корабельной суетой куда лучше, нежели позволяло это суровое, отмеченное годами службы лицо Хатты, — и поручил им незаметно приглядывать за Чебыкиным, не вступая с ним в контакт, но подмечая всякую мелочь: с кем он общается, чем занят в свободные от вахты часы, как проводит ночи.

— Дзимитори-доно, — доложил Сабуро на исходе третьего дня такого наблюдения, отыскав Дмитрия в относительном уединении у кормового борта, — человек этот и вправду держится странно, хотя ничего явно предосудительного мы не заметили. Спит он мало, а если и спит,