Северный ветер - Алекс Крэйтон

Чебыкин оказался человеком среднего роста, плотного сложения, одетым куда скромнее, нежели полагалось бы состоятельному гостю, — в простой, хотя и добротный кафтан тёмно-бурого сукна, без всякой той щеголеватой отделки, какой не гнушались прочие московские торговцы. Густая рыжая борода, изрядно тронутая сединой, закрывала нижнюю часть его лица почти целиком, а треух, надвинутый на самые брови, скрывал большую часть лба; но и та часть лица, что оставалась открытой взгляду — щёки, переносица, краешек лба над бровями, — являла собою зрелище, заставившее Дмитрия невольно вздрогнуть при первом взгляде: кожа там была неровной, чуть сморщенной, с тем особым, стянутым блеском, что остаётся порой после сильного ожога, — не изуродованной вовсе, но и не гладкой, точно печёное яблоко, долго пролежавшее на солнце. Взгляд человека, столкнувшегося с подобным лицом впервые, невольно скользил по нему и тотчас соскальзывал прочь, не в силах ни задержаться на разглядывании из простой учтивости, ни толком запомнить черты, — и Дмитрий, поймав себя на том же самом невольном движении глаз, ощутил лёгкое, необъяснимое беспокойство, точно самой природой этого лица было отталкивать от себя всякое внимание прежде, чем оно успевало сложиться в память.

Чебыкин, между тем, разглядывал разложенный товар с тем же деловым вниманием, что и прочие купцы, — щупал шёлк, взвешивал на ладони фарфоровые чаши, что-то негромко произносил себе под нос, то ли подсчитывая, то ли просто отмечая для памяти, — но держался при этом чуть поодаль от общей толпы, не вступая в те оживлённые перебранки да восторженные восклицания, какими обменивались меж собою прочие гости. Раз или два, впрочем, Дмитрий поймал на себе его взгляд — короткий, цепкий, тотчас же отведённый в сторону, стоило их глазам встретиться, — и взгляд этот, при всей своей мимолётности, оставил по себе ощущение куда более пристального изучения, нежели можно было бы ожидать от простого купеческого любопытства.

— Ты гляди, боярин, — заметил Гаврила, проследив за направлением взгляда Дмитрия, — Анисим Прокофьевич наш всё больше молчком да особняком держится. Иные говорят, он такой уж по природе, нелюдимый, а иные болтают, будто обжёгся когда-то по молодости, оттого и лицом таков, и обхождением дичится — стыдится, дескать, вида своего. Да мне-то что за дело, лишь бы товар знал да дело вёл справно, а таков ли он весёлым нравом али хмурым — не мне судить.

Дмитрий, выслушав это объяснение, лишь коротко кивнул, но беспокойство, поселившееся в нём с первого же взгляда на изуродованное шрамом лицо купца, не рассеялось вполне ни в тот день, ни в последующие.

Покуда таможенные служители заканчивали опись да прикидывали причитающуюся казне долю — десятину, как объяснил Хомутов, взимаемую по давнему обычаю со всякого заморского товара, — на самих кораблях начались уже иные, не менее хлопотливые приготовления: предстояло снарядить оба судна в обратный путь, что означало погрузку провизии на многие месяцы плавания вперёд. Матросы под началом Манна и Ротгирса перекатывали по пристани десятки бочек с солониной да квашеной капустой, свозили с амбаров мешки ржаной муки и гороха, укладывали в трюм связки сушёной, и вяленой рыбы, короба с сухарями, бочонки с прогорклым от долгого хранения, но зато не портящимся впрок топлёным маслом; отдельно, с особой тщательностью, грузили бочки с пресной водой — запас, коего, по расчётам Ротгирса, должно было хватить на добрых два месяца плавания при разумной экономии, — да ещё бочонки с квасом, что почитался среди русских матросов лучшим средством от цинги в долгом пути. Кузнец, приданный обоим кораблям на время стоянки в Архангельске, чинил повреждённый ещё в прошлом плавании такелаж, а плотники, перебравшись через борт на подвесных беседках, конопатили и смолили те места обшивки, что успели за долгую зимнюю стоянку рассохнуться от мороза.

Такэда, увязавшись однажды за одним из таких плотников из чистого любопытства, вернулся к вечеру с руками, перепачканными смолой чуть ли не по локоть, но с видом человека, узнавшего нечто новое и оттого чрезвычайно довольного собой.

— Дзимитори-доно, — сообщил он с той же непритворной серьёзностью, с какой докладывал бы о результатах воинского упражнения, — здешние плотники смолят днище не хуже наших корабельщиков в Ямато, хотя способ у них другой — они варят смолу с дёгтем в больших чанах, а после наносят кистями из свиной щетины. Это непривычно для нас.

Именно в разгар этих приготовлений, на четвёртый день после начала осмотра товара, Дмитрия вызвали на военный совет к Ознобишину — совет, на котором присутствовали также Хомутов, Манн и Ротгирс, а поводом для созыва послужило дело, тревожившее Дмитрия ещё с самого возвращения в Архангельск, но до сих пор не находившее удобного случая для обсуждения.

— Государь-боярин, — начал Хомутов, когда все расселись за столом в его собственной горнице при гостином дворе, — дело у нас не одно, а сразу два, и оба, сдаётся мне, друг с другом связаны крепче, нежели хотелось бы. Первое — шведы. Всякому ведомо, что покуда мир меж Стокгольмом и Москвою не заключён окончательно, каперы да военные суда шведской короны продолжают шалить у Кольского берега, досматривая да задерживая всякого, кто идёт к русским портам или от них. В прошлый ваш проход, слыхал я, дело обошлось без беды, но тогда груз ваш был лёгок да неприметен — а теперь в трюмах у вас товара на многие тысячи рублей, и весть о таком богатстве, коли долетит до шведских ушей прежде срока, может обернуться для вас не простым досмотром, а самой настоящей охотою.

— А второе дело, стало быть, о нас с Ротгирсом? — спросил Манн с той прямотой, что была ему свойственна, не дожидаясь, покуда Хомутов подберёт для этого более деликатные слова.

— И об вас тоже, капитан, не обессудь на прямоте, — кивнул таможенный голова. — Компании ваши, английская да голландская, торгуют на этом берегу привилегией, что не за один десяток лет нажита да не одной царской грамотой закреплена. Прознают в Лондоне да в Амстердаме, что московский государь завёл прямую торговлю с землёю, о которой прежде и не слыхивали, да ещё и товаром таким, что всякий шёлк персидский разом обесценит, — не возрадуются, а напротив, всякую свою власть да связи употребят, чтобы дело это либо к рукам прибрать, либо вовсе расстроить. А ваши капитаны, коли им прикажут из главной конторы, могут