Северный ветер - Алекс Крэйтон

— И ты решил, что проще всего будет взять чужую фамилию, — произнёс Дмитрий, — а не начинать с нуля.

— Верно мыслишь. Настоящий Чебыкин оказался человеком одиноким — жена его умерла годом раньше от какой-то местной болезни, детей не было, а прислуги в усадьбе держал он немного: приказчика, кухарку да двух работников. Я наблюдал за усадьбой три дня, прежде чем решиться, — изучал распорядок, слушал, о чём говорят, приглядывался к самому хозяину издали, благо тот любил в одиночестве прогуливаться по саду ближе к вечеру. А после сделал то, что должен был сделать, если хотел выжить, — устранил всех пятерых, одного за другим, по возможности так, чтобы не оставить следов, какие привлекли бы излишнее внимание.

Дмитрий почувствовал, как к горлу подступает что-то, похожее на тошноту.

— Ты убил их. Всех пятерых. Просто чтобы занять место одного из них?

— Я убил их, чтобы выжить, — поправил его Чебыкин без малейшего смущения в голосе. — Проведи ты хотя бы месяц в моей шкуре — в мире без документов, без единого человека, способного подтвердить твоё право на существование, в мире, где чужак без роду и племени немедленно становится либо холопом, либо бродягой, либо висельником, — и ты, быть может, поймёшь эту простую истину быстрее, нежели тебе хотелось бы. Ты сам, если не ошибаюсь, тоже нашёл способ устроиться на новом месте не худшим образом, а не отправился побираться на паперть.

— Я не убивал никого ради этого, — отрезал Дмитрий.

— Может, ещё убьёшь, — невозмутимо ответил Чебыкин. — Время покажет. Но не будем спорить о нравственности — не за этим я тебя, вернее, ты меня, сейчас разговорил. Слушай дальше, если хочешь понять до конца.

Тела он, по его словам, схоронил ночью в лесном овраге поодаль от усадьбы.

Целый месяц после этого провёл в одиночестве, запершись в усадьбе, — месяц, оказавшийся, по его собственному признанию, куда более тяжёлым испытанием, нежели самое опасное из его прежних предприятий по разграблению руин.

— Ты не представляешь, что это такое, — произнёс он с той горечью, что впервые за весь разговор прозвучала в его голосе неподдельно, — привыкнуть к миру без электричества, интернета, скоростных режимов, без воды из крана, без единой машины, что могла бы облегчить самое пустячное дело. Я, человек, за плечами которого не один десяток опаснейших вылазок, не мог поначалу развести толком печь, путался в тогдашней одежде, чуть не отравился, съев что-то не то из погреба. Но человеческий разум, приспосабливается быстрее, чем кажется, особенно когда иного выбора нет вовсе.

Главной же его заботой в тот месяц сделалось не хозяйство, а собственное лицо — то самое, что смотрело теперь на Дмитрия из-под рыжей, изрядно тронутой сединой бороды.

— Я понимал: явиться в свет с чужим, незнакомым никому лицом под именем известного всей округе купца — значит обречь себя на разоблачение при первой же встрече со старым знакомым покойного или теми, кто Чебыкина хорошо знали в лицо. Нужна была маска — не бумажная потеха ряженого, а нечто прочное, способное выдержать пристальный взгляд да не слететь при неосторожном движении.— И он рассказал, как, перебрав в уме все известные ему из прежней жизни способы изготовления латексных масок, по здравом размышлении отвергнул их, как попросту невозможные при доступных средствах, поэтому остановился в конце концов на способе куда более древнем и грубом, но действенном о каком имел представление благодаря всё тем же знаниям о прошлом: смеси пчелиного воска с еловой да берёзовой смолою, разведённой топлёным салом для мягкости и прочности, натянутой на тонкую льняную основу да тщательно подогнанной по слепку собственного лица, снятому им же самим из размягчённой в тёплой воде глины. Отыскал для этого дела и подручного мастера — старого деревенского костоправа да знахаря, что баловался на досуге лепкой из воска поминальных масок для местного обихода, — выведал у него секреты состава да способы застывания под видом собственного любительского увлечения, а после, когда маска была готова и испробована, тихо и безболезненно избавился от единственного человека, что мог бы о ней проболтаться.

— К моему счастью, лицо у Чебыкина при жизни действительно имело ряд термических травм, это сильно помогло мне, так как создаваемая мною маска была далека от идеала, а его увечья на лице помогали скрыть её недостатки. Работа вышла грубоватой на современный мой взгляд, — признал он, коснувшись пальцем собственной щеки тем жестом, каким ощупывают привычную, давно сросшуюся с телом вещь. Ожог отталкивает взгляд куда надёжнее, нежели самое гладкое, миловидное лицо: люди инстинктивно избегают вглядываться в подобное уродство из простой деликатности, а стало быть, и запоминают его хуже, нежели запомнили бы лицо обычное. Прибавь к этому бороду, треух, надвинутый пониже, да привычку держаться поодаль от общих разговоров, — и вот тебе купец Чебыкин, каким его знает теперь вся Москва торговая: приметный с виду, но по сути совершенно неразличимый.

— А своё лицо, настоящее, — осипшим вдруг голосом произнёс Дмитрий, начиная уже понимать логику этого двойного существования, — ты бережёшь для иных дел.

— Именно. «Человек без имени»,— как ты меня называешь, — это я без маски, без купеческого звания, без всей этой рыжей бороды. Тот, кто приходит к нужным людям в темноте, без свидетелей, и предлагает им сделку, от которой трудно отказаться. Два лица для двух разных ремёсел, Дмитрий, — торговли и… скажем так, более деликатных дел.

— А «более деликатные дела», — Дмитрий повысил голос, чувствуя, как прежний гнев вновь подступает к горлу, — это шантаж, угрозы, наёмные убийцы в тёмном переулке?

— И это тоже, — не стал отпираться Чебыкин. — Но прежде чем судить меня за это, выслушай остальное — иначе ты не поймёшь, зачем мне вообще понадобилась вся эта сеть верных людей, за которую ты меня так презираешь.

Он рассказал, как, обжившись наконец в новой личине и убедившись, что она выдерживает любую проверку, принялся исподволь, не торопясь, выстраивать собственную опору в этом мире — не богатство ради самого богатства, а власть, ту незримую власть, что позволяет человеку без роду и племени чувствовать себя в относительной безопасности среди чужого, равнодушного к его судьбе века.

— Первых своих людей я нашёл среди тех, кому нечего было терять, — беглых холопов, разжалованных за провинность