Северный ветер - Алекс Крэйтон

— Не неразумный ты вовсе, Тимофей Юрьевич, — с искренним уважением отвечал Дмитрий, — а просто в земле чужой всякому надобно для начала научиться, прежде чем действовать. Тому и меня самого в своё время учили, да не один месяц.

Гаврила, приставленный к Дмитрию ещё в Москве и не отходивший от него с тех пор ни на шаг во всех посольских делах, тоже приметил перемену в настроении своего боярина, хотя и толковал её на свой, куда более простодушный лад.

— Что-то ты, боярин, невесел эти дни, — заметил он однажды, раскладывая на откидном столике очередную стопку посольских бумаг для подписи да сверки. — Уж не хворь ли какая привязалась с этой сыростью морской? У меня вон дед сказывал, средство верное есть от хандры — водка с перцем да баня, да только баню-то нам тут, посреди моря, взять неоткуда.

— Не хвораю я, Гаврила, — отвечал Дмитрий с невольной усмешкой, тронутый этой незамысловатой, но искренней заботой. — Дело одно тяжёлое обдумываю, вот и весь сказ.

— Дело государево, поди? — понизив голос, осведомился Гаврила с той доверительной значительностью, с какой человек его звания привык относиться ко всякой тайне, касающейся высоких особ.

— Дело моё собственное, — коротко отвечал Дмитрий, не желая продолжать этот разговор далее. — А ты лучше скажи, много ли ещё бумаг на подпись осталось да все ли росписи товару в порядке — вот забота, что и вправду нам обоим по силам.

— Осталось изрядно, — вздохнул Гаврила, придвигая к нему очередной свиток, — да делать нечего, дело государево не ждёт, хоть ты тресни. Вот, извольте, боярин, роспись даров для сёгуна да его вельмож — прикажете, как и допрежь, самолично сверить, али мне на веру принять, что дьяки не напутали чего?

— Сверим вместе, — отвечал Дмитрий, придвигая к себе свиток и на время позабывая, хотя бы за этим привычным, будничным делом, о той тяжести, что не отпускала его вот уже который день.

Его дружина в эти дни жила уже предвкушением скорого возвращения домой, хотя до берегов Японии оставалось плыть ещё много месяцев.

Сам Дмитрий продолжал думать и решать, как ему быть? Выдать этого лжеЧебыкина значило исполнить простой долг: перед ним убийца, признавшийся в пяти хладнокровно спланированных смертях, человек, что держит целую сеть верных ему людей на голом страхе перед выжигающим плоть орудием, и шантажист, всю зиму угрожавший гибелью не ему одному. Но что стал бы Дмитрий доказывать при этом Тимофею Юрьевичу или Аргамакову — без свидетелей, без единой улики, кроме признания, сделанного с глазу на глаз в закрытой каюте и от которого купец, разумеется, тут же отопрётся? А главное — станет ли он объяснять при этом, откуда у чужеземного самурая, представшего перед государем московским всего год назад, такая уверенность в том, что перед ним человек из иного века? Ведь всякое дознание рано или поздно упрётся в него самого.

И был ещё один довод, самый простой и оттого самый неотвязный: этот человек, при всей чудовищности содеянного им, оставался единственной живой душой во всём мире, способной понять Дмитрия без долгих объяснений, — тем, кто разделял с ним одно на двоих бремя. Ненавидеть его было легко; труднее было признаться самому себе, что в этой ненависти немало и застарелого страха — страха перед тем, кем мог бы стать сам Дмитрий, не выпади ему то доверие и то покровительство, что выпали в Японии.

Среди этой недели, впрочем, случилось и происшествие, вовсе не связанное с тайной купца Чебыкина, но напомнившее всем на борту, сколь обманчивым бывает спокойствие северных вод: на четвёртый день пути внезапный, налетевший будто из ниоткуда шквал застал оба судна врасплох у самых норвежских шхер, вынудив команду в спешке убирать паруса под проливным, хлещущим наотмашь дождём. Стрельцы, непривычные ещё к морской качке, попадали кто куда на скользкой от воды палубе, вызывая невольные усмешки у бывалых японских матросов, — и лишь распорядительность Аргамакова, не потерявшего присутствия духа даже посреди этой суматохи, удержала его людей от совсем уж позорной растерянности.

— Держись за леер, дурень, а не за соседа! — рычал он на одного из своих молодых стрельцов, вцепившегося с перепугу в рукав японского воина, стоявшего рядом с тем же невозмутимым спокойствием, с каким стоял бы он и в разгар настоящего боя. — Тут тебе не суша, тут море, оно чинов не разбирает!

Шквал, впрочем, стих так же внезапно, как и налетел, — и уже к вечеру того же дня, когда небо расчистилось, а море вновь легло ровной, покойной зыбью, Аргамаков, обходя палубу с проверкой, не удержался от того, чтобы не отдать должное японской выучке при разговоре с самим Дмитрием.

— Люди твои, боярин, — заметил он, — в шторм такой держались, будто и не шторм вовсе, а обычное дело. Моим бы стрельцам такую выдержку — цены б им не было.

— Научатся, Никита Иванович, — отвечал Дмитрий. — Дорога ещё долгая, а море — оно лучший учитель для всякого, кто согласен у него учиться.

Однажды вечером, когда однообразие долгого перехода вдоль норвежских берегов стало уже тяготить всю команду без разбора чинов и наречий, Гаврила, по своему обыкновению падкий на всякую хозяйственную выдумку, уговорил корабельного повара устроить общий ужин для всех желающих на палубе — не по чину, а попросту, всем вместе, — и в тот вечер за одним длинным, наспех сколоченным столом оказались и стрельцы, и самураи, и русские купцы, и даже двое голландских матросов, которым сгодилось местечко с краю.

— Отведай-ка, Хатта-сан, — предлагал Гаврила, пододвигая японскому воину миску с наваристой ухой, что варили на все лады уже второй месяц кряду за неимением иной подходящей рыбы. — У нас говорят, уха да каша — пища наша, русская, испокон веков.

Хатта, попробовав предложенное кушанье с той же осторожной учтивостью, с какой пробовал бы всякое незнакомое блюдо на чужом пиру, кивнул одобрительно, хотя во взгляде его читалось при этом лёгкое, тщательно скрываемое недоумение перед обилием соли да лаврового листа, столь непривычным для его вкуса, воспитанного на более сдержанной японской кухне.

— Вкусно, — произнёс он коротко, тем немногословным одобрением, что было ему свойственно во всяком деле, — хотя и непривычно.

— А вы нас чем-нибудь эдаким угостите? —