Северный ветер - Алекс Крэйтон

— Говори, — коротко отозвался Чебыкин, складывая руки на груди.

— Выдавать я тебя не стану. Ни здесь, ни по прибытии в Японию. У меня нет для этого никаких доказательств, кроме твоих собственных слов, — а слова эти ты, разумеется, возьмёшь назад при первом же допросе. Да и, если начистоту, я не готов сделать зло человеку, чью историю понимаю лучше, чем кто-либо другой в этом веке.

Взгляд Чебыкина, до этой минуты остававшийся спокойным, чуть оживился — не радостью, но неким более сложным чувством, похожим на облегчение человека, ожидавшего худшего и получившего вместо него отсрочку.

— Но, — продолжал Дмитрий, не давая этому оживлению разрастись в преждевременную уверенность, — союзником твоим я тоже не стану. В горы искать твоих ямабуси я с тобой не пойду и в поисках этого твоего устройства помогать не буду. У меня своя дорога — домой, к жене и детям, а не к новым приключениям. Да и, по правде, я сам знаю о здешних горах да о тамошних отшельниках немногим больше твоего — так что и советчик из меня в этом деле никакой.

Чебыкин долго молчал, глядя на низкий потолок каюты, а после произнёс, чуть заметно улыбнувшись — на этот раз без следа прежней холодной насмешки:

— Разумно. Даже мудрее, чем я думал. Ты не рискуешь всем ради всего, а берёшь то, что можешь взять без лишнего риска, оставляя прочее судьбе. Хорошо. Довезёшь меня до японского берега, дашь мне сойти на нём незаметно — а дальше я справлюсь сам, как справлялся все эти годы.

— Прежде чем мы условимся об этом окончательно, — произнёс Дмитрий, вспомнив о том единственном, что тревожило его помимо самого решения, — скажи мне одно: тот гонец, чьё место в посольстве ты занял обманом, — он жив? Ты обещал отпустить его.

— Жив, — коротко подтвердил Чебыкин. — И на свободе — уже добрых полгода. Отпустил, как и обещал, да ещё заплатил щедро за молчание. Слово моё, чего бы ты обо мне ни думал, — не пустой звук. Убивал я лишь тогда, когда иного выхода не оставалось, а не из пустой прихоти.

Дмитрий помолчал немного, а после спросил то, что давно уже занимало его помимо самого решения, — вопрос куда более простой и человеческий, чем все прежние их разговоры о времени и судьбе:

— Как ты вообще выдержал это столько лет? Двойная жизнь, маска, вечная оглядка — я через год такого свихнулся бы.

Чебыкин, услышав этот вопрос, впервые за весь разговор усмехнулся не холодно, а почти по-человечески устало.

— Первые годы — да, было тяжело. Просыпался порой ночью в холодном поту, забыв на миг, где я и кто я такой в это утро — купец или человек без имени. Потом привыкаешь. Находишь свой ритм: неделю — Чебыкин, считает барыши да кланяется приказным, неделю — сам себе хозяин, без маски, без чужого имени. Со временем даже начинаешь получать от этого своё, особое удовольствие — вроде как актёр, что заигрался в роли настолько, что и не помнит уже, как жил без неё.

— А не жалко было — годы эти, что мог бы прожить проще? — спросил Дмитрий.

— Жалею о другом, — ответил тот, чуть помрачнев. — О том, что прожил их в одиночку. Ты вот обзавёлся семьёй, домом, людьми, что тебе доверяют по-настоящему. У меня же за все эти годы — только наёмники, что боятся меня, да маска, что скрывает лицо от всех без разбора. Так что не завидуй мне, Дмитрий, даже если я тебе иной раз кажусь человеком, добившимся большего.

Именно в этот момент, когда оба, казалось, уже пришли к некоему шаткому, но действенному согласию, Чебыкин задал вопрос, какого Дмитрий не ожидал вовсе:

— Ты говорил мне, что семья твоя, из твоего родного времени, утонули при крушении самолёта. А что, если они выжили?

— У них не было практически никаких шансов, — ответил Дмитрий резко, чувствуя, как старая боль вспыхивает вновь. — Не говори со мной об этом так, будто это праздный вопрос.

— Поставлю его иначе, — не смутившись, продолжал Чебыкин. — Что, если в тех горных пещерах, куда я стремлюсь попасть, спрятано устройство, способное менять пространство и время? Что, если с его помощью ты смог бы вернуть свою настоящую семью? Ты бы никуда с ними не полетел, а сам никогда не попал бы ни в какую Японию.

Дмитрий молчал долго. В этом молчании боролись между собою два чувства: самое естественное человеческое желание — вернуть тех, кого он потерял, — и ясное понимание того, что осуществись это желание на деле, оно обернулось бы предательством всей той жизни, что он выстроил здесь.

— Несмотря ни на что, — произнёс он наконец, — моя семья и мой дом теперь здесь, в землях Японии. Я безусловно скучаю по бывшей жене и дочкам, скучаю так, как скучал бы всякий муж и отец. Но я уже не представляю себе иной судьбы и не хочу ничего менять. Даже, если такое устройство существует на самом деле — не уверен, что решился бы им воспользоваться. Слишком многое пришлось бы мне при этом стереть: О-Тиё, детей, что зовут меня отцом, самого себя такого, каким я стал. Тот человек, что улетел когда-то тем рейсом, умер вместе с самолётом. Из обломков той жизни вырос кто-то другой, кто уже не мыслит себе возвращения назад.

Чебыкин выслушал этот ответ молча, а после лишь усмехнулся и коротко ответил:

— Ну, тогда каждому своё.

Более к этой теме ни один из них до появления первых японских берегов не возвращался, — но Дмитрий, вспоминая порою этот разговор долгими ночными размышлениями, не мог избавиться от мысли, что в этих двух словах, брошенных с такой обманчивой лёгкостью, крылось признание куда более глубокое: этот человек искренне не понимал, как можно отказаться от возможности вернуть утраченное, — и в этом непонимании, быть может, крылась подлинная разгадка того, что превратило некогда обычного искателя древних развалин в хладнокровного убийцу.

В ночь после этого разговора Дмитрий долго не мог уснуть, — не столько от тяжести принятого решения, сколько от того, что вопрос Чебыкина, при всей своей жестокой прямоте, разбередил в