Северный ветер - Алекс Крэйтон

— И, похоже, судя по оснастке, один из них — тот самый корабль, что останавливал нас в прошлый раз у берегов Норвегии. Стенбок, если не ошибаюсь, — уж больно приметны эти паруса с косой заплатой на гроте.

Опасение это подтвердилось спустя ещё час, когда одно из шведских судов, приблизившись на расстояние оклика, легло в дрейф борт о борт с «Северной Звездой», и на палубу поднялся сам молодой офицер, тронутый уже за минувший год заметной сединою на висках, — тот самый капитан Стенбок, что год назад безуспешно пытался выведать у Ротгирса содержимое трюмов да намерения посольства.

— Капитан Ротгирс! — воскликнул он с деланой радостью старого знакомого, оглядывая при этом палубу голландского судна с тем цепким, ищущим взглядом, что выдавал истинную цель его визита куда яснее всяких приветствий. — Вот уж не ожидал встретить вас снова в этих водах, да ещё и на обратном пути! Стало быть, дело ваше в далёкой Японии сладилось, раз возвращаетесь с полными трюмами? Не будет ли с моей стороны дерзостью просить дозволения осмотреть груз — обычная формальность, вы понимаете, для всех судов, идущих через воды, где корона наша блюдёт известный порядок.

— Дерзостью не будет, — невозмутимо отвечал Ротгирс, скрестив руки на груди с тем же спокойствием, с каким встречал он и год назад подобные притязания, — да только порядка такого, о котором вы толкуете, капитан Стенбок, в открытом океане, вдалеке от всяких берегов, я, признаться, доселе не встречал ни в одном своде морских законов, какие мне доводилось изучать за без малого тридцать лет хождения по этим водам. А что до груза, — прибавил он, кивнув в сторону выстроившихся на палубе самурайских воинов да полусотни русских стрельцов, чьи бердыши и пищали блестели на солнце куда внушительнее прошлогоднего десятка японской охраны, — то осмотреть его вы, разумеется, можете, если найдёте способ уговорить вот этих добрых людей потесниться да пропустить вас к трюмам.

Стенбок, окинув взглядом это внушительное построение — куда более многочисленное и куда лучше вооружённое, чем то, что встречало его судно год назад, — заметно помрачнел лицом, но не оставил своих притязаний вовсе, а лишь сменил тон на более примирительный, попытавшись зайти с иной стороны.

— Полно, капитан, к чему такая настороженность меж добрыми знакомыми? Я ведь не с пустыми руками пришёл — готов и торг предложить: часть моего груза, привезённого из Стокгольма, на часть вашего, если товар и вправду так хорош, как о нём говорят по всем европейским портам.

— Товар наш, — вмешался в разговор сам Дмитрий, выступив вперёд с тем достоинством, что подобало полномочному послу двух великих государств, — предназначен сёгуну японскому, а не для торга с чужими флагами посреди открытого моря. Ежели угодно вашей короне вести дела с землёю Ниппон, — милости просим к его двору, или в Архангельск или в Москву, к государю российскому, где всякое дело решается по обычаю да по закону, а не силою оружия на пустынных водах, вдалеке от всякого свидетеля.

Слова эти, произнесённые с той спокойной твёрдостью, что Дмитрий выработал за долгие месяцы придворных переговоров что в Эдо, что в Кремле, возымели, по всей видимости, куда большее действие на шведского капитана, чем любые угрозы: Стенбок, смерив взглядом сперва самого Дмитрия, а после и весь строй вооружённых до зубов защитников каравана, лишь развёл руками с видом человека, признающего очевидное поражение, но не желающего терять лицо перед собственной командой.

— Что ж, — произнёс он наконец, — раз так, не смею более задерживать столь важное посольство. Передайте государю вашему, что шведская корона всегда готова к честной торговле, если на то будет добрая воля обеих сторон.

И, откланявшись с той же деланой учтивостью, с какой начинал разговор, Стенбок велел своим людям отчаливать от борта «Северной Звезды», а оба шведских судна, постояв ещё с четверть часа на почтительном расстоянии, точно раздумывая, не рискнуть ли всё же на более решительные действия, в конце концов повернули на север, к родным берегам, оставив посольство продолжать путь без дальнейших помех.

— Не нашли чем поживиться, — заметил Аргамаков с той сдержанной, воинской усмешкой, что позволял он себе крайне редко, — и то слава Богу. С полусотней добрых стрельцов да двумя десятками самурайских клинков всякий швед призадумается, прежде чем на рожон лезть.

— А ведь в прошлый раз, — заметил Дмитрий, глядя вслед удаляющимся шведским парусам, — этот же самый Стенбок держался куда наглее, покуда видел перед собою десяток безоружных с виду японцев да голландский флейт без особой охраны. Ныне же, гляжу, и голос переменил, и повадку.

— Оно и понятно, боярин, — заметил Аргамаков. — Волк на овцу всегда смелее кидается, чем на медведя. А мы теперь, почитай, не овцы вовсе.

Схожая история, хотя и в куда более сдержанной форме, повторилась ещё дважды за время плавания через Индийский океан: голландские и английские суда, встречавшиеся посольству у берегов Африки да у входа в Малаккский пролив, неизменно пытались чинить те или иные препятствия — то требуя показать груз под предлогом досмотра на предмет контрабандного пороха, то настаивая на уплате некоей мнимой пошлины за проход через воды, якобы состоящие под покровительством их собственных торговых компаний, — но всякий раз присутствие капитанов Манна и Ротгирса, чьи имена и репутация были хорошо известны во всех факториях от Гоа до Батавии, меняло весь расклад переговоров куда решительнее, чем могли бы изменить его любые угрозы силой: соотечественники их, сколь бы ни хотели они по указке собственных компаний расстроить невиданное прежде московско-японское дело, не решались всё же идти на открытое столкновение с людьми, чьё слово в самих компаниях этих ценилось весьма высоко, а потому всякий спор оканчивался в конце концов лишь долгими, утомительными переговорами да небольшими уступками с обеих сторон, но никогда — открытым боем.

— Компании наши, — пояснял как-то Ротгирс Дмитрию за вечерней трапезой, — сильны деньгами да связями при дворах, но слабы там, где дело касается чести отдельного капитана. Пусти я слух по всем факториям от Кейптауна до Батавии, что торговый дом такой-то обошёлся со мною бесчестно, задержав безо всякой вины моё судно, — и от этого дома отвернутся многие из тех, с кем мне ещё не раз доведётся вести дела в будущем. Оттого и предпочитают они не связываться с нами открыто, а искать иных, более тонких путей, — а