Северный ветер - Алекс Крэйтон

— Благодарю тебя, Ясуда-доно, — отвечал Дмитрий с той же почтительной размеренностью, поклонившись в ответ мерой, приличествующей его собственному чину. — Задержимся мы здесь недолго — на день-другой, не более, дабы пополнить припасы да дать людям отдохнуть с дороги. Прошу простить дерзость столь многолюдного посещения мест, столь почитаемые вашим народом.

— Земля Кумано открыта для всякого странника с чистыми намерениями, — отвечал Ясуда с лёгким, чуть заметным поклоном, — тем паче для посольства, что несёт славу и пользу самому дому Токугава. Располагайтесь, как сочтёте нужным, — а если пожелают спутники ваши подняться к святилищам, я почту за долг снарядить для них надёжных проводников из числа местных жителей.

Тимофей Юрьевич, Аргамаков да добрая половина стрельцов, впервые за девять месяцев плавания ступившие на землю столь диковинной, невиданной прежде страны, разглядывали открывшуюся им картину с тем же жадным, почти детским изумлением, с каким разглядывали европейские зеваки в Амстердаме да в Архангельске самих японских воинов год назад: невысокие, крытые соломой да черепицей домики, теснившиеся у самого подножия гор; красные тории — воротные арки, что отмечали здесь, как объяснил Дмитрий, границу земного и священного, — вздымавшиеся то тут, то там среди зелени склонов; сами горы, окутанные лёгкой, почти неземной дымкой, что придавала всему пейзажу вид, более похожий на живописный свиток, чем на действительность.

— Дивно, — пробормотал Шорин, оглядывая склоны гор с тем же алчным, но на сей раз почти благоговейным вниманием, с каким разглядывал он в своё время шёлк да лаковую посуду. — Век бы жил, не видал, а поглядеть, оказывается, стоило. Знать, не соврали те, кто про восточные диковины сказывал.

Именно эта суматоха всеобщего, обоюдного изумления — так как и местные жители, завидев вооружённых бердышами да пищалями бородатых чужеземцев, глядели на них с не меньшим любопытством, чем русские гости глядели на японские святилища, — послужила тем самым удобным случаем, какого Дмитрий и Чебыкин дожидались вот уже добрых девять месяцев плавания. Пока внимание всей команды и всего посольства было поглощено разглядыванием невиданного берега, торгом со снующими вокруг мелкими торговцами, купец в низко надвинутом треухе — тот самый человек без имени, взявший себе имя покойного Анисима Прокофьевича Чебыкина, — незаметно отделился от общей толпы гостей, сославшись на желание поразмять ноги да поглядеть на местную снедь.

Дмитрий, приметив это движение краем глаза, но не подавая никакого знака остальным, последовал за ним чуть погодя, будто бы по случайности оказавшись в той же части пристани, куда отошёл тот.

— Здесь я с тобой попрощаюсь, — произнёс Дмитрий тихо, не оборачиваясь и продолжая рассматривать разложенные на рогожах местные сувениры — резные амулеты да чётки паломников, — как условились. Проводников здесь, я вижу, и вправду в изобилии, — вон стоит уже целая вереница желающих сопроводить всякого богатого гостя в горы, к самым дальним святилищам, за самую скромную плату. Что мне сказать остальным, если тебя станут искать?

— Скажешь, что видел меня в последний раз бредущим в сторону храмов, разинув рот, точно всякий прочий паломник, — а после потерявшимся в толпе, как оно порою и случается с людьми немолодыми да не привычными к чужим краям. Пошлёшь, если пожелаешь, людей на поиски, — они, разумеется, ничего не найдут, потому что к тому времени я буду уже далеко в горах, под опекой нанятого проводника, а ищущие меня люди сочтут, что либо я заблудился, либо, того хуже, стал жертвой лесного зверя, — печальный, но не столь уж редкий исход для чужестранца, впервые оказавшегося в незнакомых горах.

Дмитрий кивнул, признавая разумность этого плана, а после, чуть помедлив, произнёс то, что, по правде говоря, тревожило его едва ли не более всего последнего разговора об исчезновении:

— Ты и вправду не боишься идти туда один, без всякой охраны, без знания языка?

— Я прожил в этом веке дольше, чем ты можешь предположить, Дмитрий, — отвечал Чебыкин с тем же спокойным, чуть насмешливым прищуром, каким отличался он во всяком разговоре о собственной судьбе. — Я японский знаю немного,— не в совершенстве, но достаточно для того, чтобы объясниться с простым проводником да не вызвать лишних подозрений. А что до опасности, — так вся моя прежняя жизнь, что здесь, что там, в развалинах будущего, была одною сплошной опасностью, к которой я, кажется, притерпелся куда прочнее, чем сам мог бы вообразить в юности.

Наступила недолгая пауза, во время которой оба они, стоя чуть поодаль друг от друга среди снующей вокруг разноязыкой толпы, молчали, точно не находя нужных слов для того, чтобы должным образом завершить эту странную, полную взаимных тайн главу собственных судеб.

— Что ж, — произнёс наконец Чебыкин, чуть повернув голову и глядя на Дмитрия тем самым внимательным, изучающим взглядом, каким глядел на него и в первый их откровенный разговор посреди северного моря, — прощай, Дмитрий. Не думаю, что найду то, что ищу, — а если и найду, не уверен, что оно окажется тем самым спасением, о каком я так долго мечтал. Но искать я всё равно буду, потому что ничего иного мне в этой жизни не остаётся. Ты нашёл свой покой в чужой семье и в чужом доме, а я, видно, обречён искать свой покой в ином месте — том, где само время подчиняется не судьбе, а расчёту.

— Прощай, — отвечал Дмитрий, чувствуя, как в голосе его невольно проступает нечто, похожее на искреннее, хотя и неоднозначное сожаление. — Надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь, — или, по крайней мере, найдёшь покой, каким бы путём он тебе ни дался.

Чебыкин, не отвечая более ни слова, коротко, почти неприметно кивнул, а после, развернувшись, зашагал прочь от пристани, в сторону той самой вереницы наёмных проводников, что дожидались желающих отправиться в горы, — и уже подойдя к одному из них, невысокому, крепкому старику в белых одеждах ямабуси, о чём-то заговорил с ним на ломаном, но вполне разборчивом японском наречии. Дмитрий, наблюдая эту сцену издали, видел, как старик-проводник, выслушав просьбу чужеземного гостя, коротко кивнул и указал рукой в сторону одной из горных троп, что вилась меж соснами всё выше, пока не скрывалась в той самой лёгкой, туманной дымке, что окутывала здешние горы, точно вечная завеса меж миром земным и миром священным.

Уже у самой границы толпы, там, где пристань уступала место первым домам рыбачьей деревни,