Северный ветер - Алекс Крэйтон

Сёгун, чей острый, приметливый взгляд не укрылся, по всей видимости, от этой безмолвной переклички взглядов меж своим хатамото и стоявшей поодаль женщиной с детьми, слушал очередной из рассказов Дмитрия — на этот раз о том самом шторме у мыса Доброй Надежды, что едва не стоил каравану обоих судов, — с тем внимательным, но чуть отстранённым видом человека, чьи мысли уже начинают склоняться к иным, более неотложным заботам, а после, когда Дмитрий сделал короткую паузу, переводя дух, произнёс неожиданно, обращаясь уже не столько к нему, сколько ко всем присутствующим разом:

— Довольно, я думаю, для одного утра. Высокие гости наши устали с дороги, а дело, что предстоит нам обсудить, — торговые договоры, дальнейшие сношения меж нашими землями, распределение привезённых даров, — терпит до завтрашнего дня без всякого ущерба для чести обеих держав. Пусть послы московские да их хатамото отдохнут после столь долгого и трудного пути, а завтра поутру мы продолжим наши беседы уже со свежими силами.

Слова эти, произнесённые с той спокойной, чуть заметно снисходительной мудростью, что отличала обыкновенно решения этого молодого, но уже успевшего показать себя рассудительным правителя, вызвали среди собравшихся сдержанный, но явственный вздох облегчения — облегчения, что относилось, впрочем, далеко не только к усталым с дороги гостям, но и, как отлично понимал Дмитрий, к нему самому, чьё нетерпеливое желание обнять наконец собственную семью, сколь бы искусно ни скрывал он его под маской придворной невозмутимости, было, судя по всему, столь же явным для проницательного сёгуна, сколь очевидным было оно и для него самого.

— Благодарю тебя, повелитель, за твою милость и за твою мудрость, — произнёс Дмитрий, склонившись в почтительном поклоне куда более глубоком, чем того требовал простой протокол, и в голосе его прозвучала при этом та неподдельная, идущая от самого сердца признательность.

Токугава Хидэтада, приняв этот поклон с лёгкой, едва заметной улыбкой, что скользнула по его обыкновенно сдержанному лицу, кивнул в знак того, что церемония на сегодня окончена, и, поднявшись со своего места, направился в сопровождении свиты к поджидавшим его паланкинам, а следом за ним потянулись и прочие вельможи, постепенно расходясь с пристани, где ещё долго толпился простой люд, не желавший упускать возможности разглядеть поближе диковинных гостей да разложенные для всеобщего обозрения дары.

Послов московских, вместе со всей их немалой свитой, отвели, как то и было обещано, в лучшие покои замка — те самые просторные, устланные свежими татами палаты, что предназначались обыкновенно для наиболее почётных гостей сёгунского двора, — и Дмитрий, распорядившись напоследок о размещении дружины да о сохранности привезённых даров, счёл наконец свой долг перед посольством исполненным настолько, чтобы дозволить себе то единственное, чего жаждала в эту минуту вся его душа.

Он нашёл О-Тиё и детей там же, у пристани, где они терпеливо дожидались окончания всей долгой процедуры расселения гостей, — и едва он показался из-за угла одного из портовых строений, как О-Тиё, позабыв о всякой положенной по её новому званию сдержанности, точно так же, как то было и два года назад, в заснеженном дворике эдоского дома, бросилась к нему навстречу, и Дмитрий, поймав её в объятия, ощутил, как всё то напряжение, вся та тяжесть долгого пути, что копилась в нём девять месяцев кряду, разом отпускает его, точно тугая тетива, наконец спущенная после долгого, изнурительного натяжения.

— Дзимитори-доно, — прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо и не в силах более сдерживать те самые слёзы, что копились в её глазах на протяжении всей утренней церемонии, — я боялась… я так боялась, что не увижу тебя более.

— Я обещал вернуться, — отвечал он тихо, гладя её по волосам той же ласковой, невольно дрожащей рукой, — и вот я здесь. Прости, что заставил тебя ждать так долго.

Не размыкая объятий, он опустился на одно колено, раскрывая руки навстречу подошедшим детям, — и первой в эти объятия бросилась Юки, за минувшие два года превратившаяся из робкой, большеглазой девочки в статную, не по годам серьёзную девушку лет одиннадцати, чьи прежние страхи перед странным белокожим человеком давно уже уступили место той же безусловной, дочерней привязанности, что связывала её с родным отцом. Следом, уже с большим достоинством, приличествующим будущему наследнику самурайского дома, приблизился и Кэнскэ, заметно вытянувшийся, раздавшийся в плечах за время долгой разлуки, — и хотя он, сдержал первый порыв броситься к отчиму со всей прежней детской непосредственностью, объятие его, когда он всё же позволил себе его принять, было не менее крепким и не менее искренним, чем у младшей сестры.

И, наконец, там, где ещё не решался ступить самостоятельно, вцепившись обеими ручонками в подол материнского кимоно, стоял маленький Ичиро — тот самый младенец, что не знал прежде лица собственного отца, а теперь, повзрослев настолько, что уже уверенно держался на ногах, разглядывал приближающегося незнакомца с той смесью настороженности и любопытства, что свойственна всякому маленькому ребёнку при виде чужого, хотя и явно расположенного к нему человека.

Дмитрий, глядя на сына — на эти светло-серые, столь похожие на его собственные глаза, на эти тёмно-русые, а вовсе не чёрные, как у большинства японских детей, волосы, — ощутил, как к горлу подступает комок, куда более сильный, чем любое из прежних волнений этого долгого, полного впечатлений дня.

— Ичиро, — произнёс он тихо, протягивая к сыну обе руки.

Мальчик, услышав своё имя, произнесённое незнакомым мужчиной, поглядел сперва на мать, будто ища у неё подтверждения, что незнакомец этот и вправду достоин доверия, а после, получив от О-Тиё ободряющий кивок да ласковое «иди же, это твой отец», сделал несколько неуверенных, но решительных шажков навстречу протянутым рукам и позволил подхватить себя на руки с той доверчивой готовностью, что свойственна детям, ещё не научившимся до конца различать чужих от родных по чему-либо, кроме самого тона голоса да выражения лица.

Дмитрий, прижимая к себе разом и сына, и обнимавшую его за плечи О-Тиё, пока Юки цеплялась за его свободную руку, а Кэнскэ стоял рядом с той сдержанной, но явственной радостью, что позволял себе выказывать теперь куда охотнее, чем в раньше, почувствовал, как по его собственным щекам, вопреки всей самурайской выдержке, что вырабатывал он в себе, покатились наконец те самые слёзы, что