Северный ветер - Алекс Крэйтон

Куда меньше, впрочем, было в силах человеческих сделать против самой стихии, — и обратный путь через южные широты Атлантики и Индийского океана принёс каравану испытания, каких не смогли предвидеть заранее ни Манн, ни Ротгирс, при всём их немалом опыте. У самого мыса Доброй Надежды, куда суда подошли уже на исходе третьего месяца плавания от берегов Англии, их застиг шторм, какого, по признанию самого Манна, не видывал он и за все двадцать лет хождения в этих водах, — трёхдневная буря, во время которой оба корабля, разлучённые почти на сутки непроглядной тьмой и ревущим ветром, чудом избежали крушения о прибрежные скалы.

Дмитрий, проведший всю первую ночь этого шторма наверху, у штурвала рядом с Манном, помогая держать корабль носом к волне, запомнил её как одно из самых страшных испытаний за все три года своей жизни в этом веке: волны, вздымавшиеся выше самой грот-мачты, обрушивались на палубу с таким грохотом, что заглушали даже крики боцмана, отдававшего команды в самое ухо ближайшего матроса; снасти стонали и трещали, точно живые существа, испытывающие невыносимую муку; а сам корабль, казавшийся ещё накануне столь надёжным и просторным, теперь швыряло из стороны в сторону с той лёгкостью, с какой швыряет щепку в горном потоке.

— Держитесь, Дзимитори-сан! — прокричал ему в самое ухо Манн, перекрикивая рёв ветра. — Если продержимся до утра — считайте, что прошли самое худшее, а до утра уже недалеко!

Утро и вправду принесло некоторое облегчение — ветер, не стихая вовсе, всё же ослаб настолько, что позволил команде перевести дух да оценить понесённый ущерб, — но не избежал караван за эти три дня и иной, куда более горькой потери: молодой японский матрос из Ураги, чьё имя Дмитрий, к стыду своему, так и не успел за долгие месяцы плавания толком запомнить, сорвался с грот-мачты в разгар шторма, пытаясь закрепить сорванный ветром парус, и был унесён волной прежде, чем товарищи успели прийти ему на помощь, — тело его, как и тело молодого голландца Клааса год назад, так и не нашли.

Задержка у мыса, потребовавшаяся для того, чтобы залатать полученные штормом пробоины да похоронить по морскому обычаю ещё двух стрельцов, скончавшихся за минувшие недели от той изнурительной болезни, что моряки издавна именовали цингой, а лекарь посольства, старик отец Амвросий, приставленный к каравану ещё в Москве по настоянию самого государя, — недостатком в пище свежей зелени да плодов, — заняла добрых десять дней.

Похороны эти, состоявшиеся на третий день стоянки у скалистого, продуваемого всеми ветрами берега, отец Амвросий отслужил с тем истовым усердием, что подобало пастырю, хоронящему паству свою вдали от родной земли, в чужих, неосвящённых водах. Облачившись в потемневшую от времени и морской сырости епитрахиль, какую хранил в особом, обшитом кожей ларце, читал заупокойную молитву над завёрнутыми в парусину телами, и голос его, надтреснутый годами да морской сыростью, разносился над притихшей палубой гладью с той скорбной торжественностью, что заставляла даже иноверцев из числа японской дружины стоять в почтительном, безмолвном внимании.

— Со святыми упокой, Христе, души раб твоих, — произносил он нараспев, крестя опущенные уже в волны тела, — идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная. Прости им, Господи, вся согрешения вольная и невольная, и приими души их в селениих праведных.

— Далеко от дома легли, — заметил Гаврила тихо, стоя подле Дмитрия с непокрытой головой, как то полагалось при отпевании. — Ни могилки тебе, ни креста над нею, одна вода студёная кругом.

— Не в могилке дело, Гаврила, — отвечал Дмитрий так же тихо, — а в том, что дело своё исполнили честно до самого конца. Того у них никакое море не отнимет.

И Дмитрий, наблюдая за этими похоронами с тем же тягостным чувством, что охватывало его при всякой подобной утрате, невольно вспоминал слова капитана Манна, сказанные ещё в начале первого их плавания: студёное да штормовое море не разбирает чинов и званий, забирая свою дань что с простого матроса, что с посланника двух великих государей.

Не легче далось каравану и пересечение самого Индийского океана: муссонные ветра, что несли их суда попутным ходом на пути в сторону Архангельска год назад, теперь, на обратном пути, дули в противном направлении, вынуждая Манна и Ротгирса, посовещавшись со всеми знающими людьми, какие только нашлись средь голландских лоцманов, нанятых ещё в Батавии, избрать путь более долгий, но и более безопасный — вдоль восточного побережья Африки, а после через воды, омывающие Мадагаскар, минуя по возможности прямой путь через открытый океан, где противный ветер грозил задержать суда на многие недели вовсе без движения.

Именно здесь, у берегов острова, показавшегося на горизонте пышной, покрытой густой зеленью грядой холмов, каравану пришлось выдержать и самое тяжкое, пожалуй, из всех испытаний обратного пути — то, что не имело отношения ни к вражеским парускам, ни к самой стихии: почти три недели штиля, во время которого оба судна простояли на месте, не в силах двинуться ни на румб вперёд при полном безветрии, а запасы пресной воды, и без того истощённые долгим переходом от Африки, начали подходить к концу с той неумолимой быстротой, что заставила даже самых стойких из команды говорить меж собою всё более тревожным шёпотом.

— Не подойти нам к берегу при таком безветрии, Дзимитори-сан, — объяснял Манн, тщетно вглядываясь в неподвижную, точно застывшую в зеркальной глади воду, — а близ этих берегов, сказывают знающие люди, что бывали здесь прежде, водятся такие рифы да мели, каких без верного ветра да доброго лоцмана не одолеть без риска потерять судно вовсе. Придётся ждать перемены погоды, урезав паёк воды до самого скудного предела.

Три дня спустя, когда положение сделалось уже совсем отчаянным, а несколько человек из числа стрельцов да японских матросов слегли от изнурения и жажды, Аргамаков, обходя палубу с ежедневным докладом, не скрывал более охватившей его самого тревоги.

— Плохо дело, боярин, — произнёс он, понизив голос, чтобы не услышали стрельцы. — Люди мои крепки, да не железные же они. Ещё день-другой такого пекла без воды — и начнём терять их не от болезни, а от одной лишь жажды.

— День продержимся, Никита Иванович, — отвечал Дмитрий с той уверенностью, какой на самом деле ощущал в себе