Северный ветер - Алекс Крэйтон

истинное облегчение, разлившееся в груди при мысли о том, что тягостное, полное взаимных тайн знакомство это разрешилось наконец без крови и без предательства — тем единственным путём, что казался ему, при всех обстоятельствах, наименее худшим из всех возможных. — Оставим здесь весть для тамошнего старосты, на случай, если он всё же объявится, да продолжим путь. Дело наше не терпит долгих задержек, а купец этот, коли жив остался, сам сумеет о себе позаботиться, — человек он, как я успел заметить, весьма самостоятельный.

И с этими словами, отданными тем спокойным, ничем не выдающим внутреннего смятения тоном, каким отдавал он и всякий иной приказ во время долгого плавания, Дмитрий велел готовиться к отплытию — прочь от священных гор Кумано, скрывших в своей туманной, овеянной легендами глубине человека, чью тайну он теперь нёс один во всём необъятном мире, к последнему, самому долгожданному отрезку пути, что вёл его, наконец, домой.

Последний отрезок пути — от Кумано вдоль побережья к Осакскому заливу и далее на восток, к родным берегам Ураги, — занял ещё около недели неспешного, но уже вполне уверенного хода вдоль хорошо знакомых японских вод, где ни штормы, ни чужие паруса более не грозили каравану никакой опасностью. Дружина, всё это время державшаяся с обычной своей сдержанностью, теперь всё чаще позволяла себе те негромкие, полные предвкушения разговоры, что выдают людей, для которых конец долгого пути сделался уже не отдалённой мечтой, а осязаемой, почти ощутимой на вкус близостью.

— Скоро уже, — заметил как-то вечером Морита, глядя на темнеющую полосу берега по правому борту с тем задумчивым видом, каким глядел бы человек на нечто, слишком долго остававшееся недостижимым, чтобы поверить в его близость сразу.

— А ты, Морита-сан, о чём мечтаешь более всего, когда домой вернёшься? — с обычным своим неутомимым любопытством осведомился Такэда.

— О горячей фурако, в какой можно будет полежать согревая замёрзшие кости, да о рисе, что не пахнет солью да плесенью, — не задумываясь, отвечал Морита под общий сдержанный смех остальных. — А ты, наверное, о куртизанках мечтаешь?

— О матери своей думаю, — отвечал Такэда с неожиданной для его лет серьёзностью, — да о том, чтобы рассказать ей всё, что довелось повидать за эти два года. Не поверит ведь, пока не покажу ей самолично те диковины, что мы везём.

Дмитрий, слушавший этот разговор, стоя чуть поодаль у грот-мачты, ощутил в который раз ту же самую благодарность судьбе, что не отпускала его на протяжении всего этого долгого странствия, — благодарность за людей, что делили с ним тяготы пути без единой жалобы, и за саму эту близость дома, что становилась теперь с каждым днём всё ощутимее, всё осязаемее, точно сам воздух вокруг постепенно менял свой запах с солёного, безликого запаха открытого моря на тот особый, ни с чем не сравнимый аромат близкого берега, что чувствует всякий моряк задолго до того, как глаз различит наконец желанную землю.

Глава 34

Возвращение домой

'Тысячи ли морской воды остаются за кормой, когда сердце находит берег.

Главная цель любого плавания — узнать ценность родного дома.'

От Кумано до Осакского залива караван шёл вдоль изрезанного, усеянного мелкими рыбачьими селениями побережья ещё четыре дня — путь, показавшийся Дмитрию после долгих месяцев открытого океана удивительно коротким и лёгким, точно сама земля, узнавая наконец своего давнего обитателя, спешила навстречу ему, сокращая последние вёрсты этой долгой дороги. Здесь, в водах, уже хоженых японскими рыбачьими да торговыми судёнышками, оба корабля более не нуждались в столь тщательной, выверенной по звёздам навигации, что потребна была им в открытом океане, — и потому Манн с Ротгирсом, посовещавшись, решили миновать без остановки и Осаку, где ещё свежи были следы недавно отгремевшей осады, и даже саму Урагу, откуда посольство отправилось год с лишним назад в свой первый, полный неизвестности путь, — минуть их не по недостатку уважения к этим местам, а по той же простой причине, что заставляла их спешить на всём протяжении обратного пути: чем раньше достигнет посольство Эдо, тем раньше сможет доложить сёгуну японскому об успешном завершении столь долгого и опасного предприятия.

Именно в водах близ полуострова Идзу, откуда до залива Эдо оставалось уже не более двух дней ровного хода при попутном ветре, Дмитрий, стоя на палубе «Святого Михаила» и вглядываясь в знакомые очертания далёкого берега, принял решение, какое давно уже вынашивал в глубине души, дожидаясь лишь подходящего часа: он призвал к себе одного из младших воинов местной охраны, что была придана посольству в самом порту Кумано для сопровождения по прибрежным водам, — расторопного, крепкого юношу по имени Куробэ, знавшего окрестности залива Эдо не хуже собственного дома, — и велел ему, едва суда бросят якорь у ближайшего берега, скакать во весь опор к столице, дабы предупредить о скором прибытии посольства.

— Скачи так, будто от этого зависит твоя собственная жизнь, — напутствовал его Дмитрий, вручая юноше запечатанное послание для Сигэнорри да небольшой кошель серебра на смену лошадей по пути. — Известие это должно достигнуть Эдо прежде нас самих, чтобы никто не был застигнут врасплох нашим прибытием.

Куробэ, приняв поручение с той истовой готовностью, что свойственна молодым воинам, впервые удостоенным столь важного и ответственного дела, поклонился в пояс и, едва лишь шлюпка коснулась берега в небольшой рыбачьей гавани близ мыса Идзу, вскочил на первую же нанятую для него лошадь и умчался в облаке пыли по прибрежной дороге, ведущей на север, к столице сёгуната, — умчался с той стремительностью, что заставила даже видавшего виды Хатту одобрительно покачать головой, глядя вслед быстро удаляющемуся всаднику.

Последние два дня пути показались Дмитрию самыми долгими за всё девятимесячное плавание, — не потому, что море или ветер чинили теперь какие-либо препятствия, а потому, что само ожидание близкой уже встречи с домом, с женой, с детьми, растянулось для него в эти часы в нечто, куда более томительное, чем все прежние месяцы разлуки, вместе взятые. Он почти не спал в эти последние ночи, то и дело выходя на палубу, чтобы вглядеться в темноту, где, как ему казалось, уже различимы были смутные очертания знакомого берега, то принимался за какое-нибудь дело — проверял в который раз списки даров, предназначенных для сёгуна и его придворных, беседовал с Тимофеем Юрьевичем о том, как должно будет строиться завтрашняя церемония приёма, — лишь бы отвлечь