Северный ветер - Алекс Крэйтон

Чебыкин обернулся ещё раз — на этот раз не таясь, глядя прямо на Дмитрия с тою же, что и прежде, спокойной, чуть насмешливой полуулыбкой, — и, махнув ему рукой тем небрежным, почти дружеским жестом, каким машут на прощание старому, хотя и не самому близкому знакомому, произнёс достаточно громко, чтобы Дмитрий, при всём шуме пристани, сумел разобрать эти последние слова:

— Может, ещё встретимся!

И с этими словами он растворился в толпе местных жителей и паломников, шагнув на узкую тропу, ведущую прочь от берега, в глубину гор, — и уже спустя несколько минут Дмитрий, как ни силился, не мог более различить среди снующих туда-сюда людей ни низко надвинутого треуха, ни той приметной, чуть сутулой походки, что отличала мнимого купца Чебыкина от всех прочих обитателей этого мира.

Оставшиеся в порту Кумано двое суток — время, потребовавшееся для пополнения последних припасов свежей воды да провизии перед завершающим отрезком пути к Осакскому заливу и далее к Ураге, — прошли для всего посольства в непрестанном, жадном осмотре местных диковин: Тимофей Юрьевич да несколько наиболее любопытных из стрельцов испросили у Дмитрия дозволения подняться к ближайшему из горных святилищ, куда и были сопровождены нанятым за скромную плату проводником, вернувшись оттуда в глубоком, почти благоговейном молчании, какое всегда охватывает человека, впервые узревшего нечто, превосходящее всякое привычное ему представление о святости да древности; Шорин же, верный своей купеческой натуре, провёл всё это время в оживлённых, хотя и через жесты да немногие японские слова, переговорах с местными торговцами, выведывая, какие товары могли бы найти здесь наилучший сбыт да по какой цене.

Во второй вечер этой недолгой стоянки Тимофей Юрьевич, вернувшись с той самой прогулки к горным святилищам, застал Дмитрия на палубе в одиночестве и, остановившись рядом, произнёс с той задумчивой рассудительностью, что отличала его во всяком серьёзном разговоре:

— Дивные места, боярин. Стоял я давеча у тамошнего храма да думал: вот и я, грешный, сподобился узреть край света, о каком дома, в Москве, и не слыхивали вовсе. Государь, чай, не поверит, покуда своими глазами чертежи да дары не увидит.

— Поверит, Тимофей Юрьевич, — отвечал Дмитрий. — А не поверит — так пришлём ему ещё посольство, пусть сам едет да смотрит.

— Ну, это уж навряд ли, — усмехнулся боярин, — государю нашему не с руки за тридевять земель разъезжать, на то у него послы есть, вроде нас с тобою. А тебе, я чаю, не терпится уже домой добраться — вон как на воду глядишь, будто поторопить её хочешь.

— Есть такое, — признался Дмитрий с невольной улыбкой. — Два года, почитай, семьи не видел. Сын мой, что младенцем оставался, поди, уже и ходить выучился, и говорить начал, а я всё это пропустил.

— Ничего, боярин, — заметил Тимофей Юрьевич с той отеческой теплотой, что позволял себе не часто, — то, что пропустил, наверстаешь ещё, а то, что сделал, — сделал на славу. Не всякому такое по силам.

Дмитрий, поблагодарив боярина коротким кивком, вновь обратил взгляд на тёмную, отражающую последние отблески заката воду залива, — и в эту минуту, впервые за все девять месяцев плавания, ощутил с ясностью, какой не было в нём прежде, что дорога домой теперь и вправду измеряется не месяцами, а считаными уже днями.

Когда же на третье утро вездесущий Хатта, обошедший, как то было ему поручено, все окрестные харчевни да постоялые дворы в поисках «заблудившегося» купца, вернулся с неутешительной, хотя и не вовсе неожиданной для Дмитрия вестью, что нигде и никто не видел человека в приметном треухе с обожжённым лицом с самого позавчерашнего дня, — доклад свой он произнёс с той обстоятельностью, что подобала старшему в дружине, отчитывающемуся перед господином о неудаче порученного дела:

— Дзимитори-доно, обошёл я с Такэдой все харчевни да постоялые дворы, что есть в этом селении, расспросил и рыбаков, и торговцев, и даже двух монахов, что вели вчера группу паломников в горы. Никто не видел этого человека со вчерашнего утра. Один из проводников припомнил было, что нанимал его некий чужеземец, плохо говоривший по-нашему, да отвести взялся не к ближним, а к самым дальним святилищам, куда обычные паломники и не ходят вовсе, — но сам проводник тоже пропал вместе с нанимателем, так что спросить более не с кого.

— Стало быть, ушёл он далеко, — заметил Дмитрий, придав своему лицу должную меру озабоченности. — Что ж, он сам того пожелал — на всё его воля. Не стану более утруждать тебя понапрасну, Хатта, — ты сделал всё, что было в твоих силах.

— Как прикажете, Дзимитори-доно, — отвечал тот с коротким поклоном, — хотя, признаться, дело это кажется мне странным. Купец не из тех, кто по доброй воле бросается в неведомые горы без охраны да без запасов.

— Люди бывают разными, Хатта, — отвечал Дмитрий, выдерживая взгляд старшего воина с тем спокойствием, что выработал он за это время, — а этот, сдаётся мне, был из тех, кто всю жизнь искал чего-то, чего не находил на равнине. Пусть ищет и дальше, раз так ему угодно, — не нам его отговаривать.

Хатта, выслушав этот ответ, поклонился ещё раз и удалился, не задавая более вопросов, — но Дмитрий, глядя ему вслед, понимал, что от проницательного взгляда старшего воина едва ли укрылось нечто недосказанное в этом объяснении, — впрочем, Хатта был из тех людей, что умели хранить чужие недомолвки не хуже, чем собственные тайны, и потому Дмитрий не сомневался, что дело это далее обсуждаться не станет.

Придав своему лицу должную меру озабоченности, распорядился о нескольких дополнительных поисках по окрестным деревням да храмам — поисках, что, как и предполагал он с самого начала, не принесли ровным счётом никакого результата.

— Пропал, видно, купец, — доложил Аргамаков с той сдержанной досадой, что подобает воинскому человеку, докладывающему о неприятном, но не смертельно важном происшествии, — либо в горы забрёл да заблудился, либо стал жертвой зверя лесного, либо, того хуже, лихих людей — тут, сказывают, в горах разного люда бродит немало, особливо среди тех, кто монашеский обет принял, да истинной святости в сердце не имеет. Искать долее, думаю, без толку, а время не терпит — не ради одного купца, пусть и справного, всё посольство задерживать.

— Верно рассудил, — согласился Дмитрий с тою же напускной, тщательно выверенной досадой, что позволяла ему скрыть