Северный ветер - Алекс Крэйтон

копились в нём на протяжении всего этого долгого, растянувшегося на два года странствия, — слёзы не горя, а самой чистой, ничем не омрачённой радости человека, наконец обретшего то, ради чего стоило вынести все выпавшие на его долю испытания.

— Я дома, — прошептал он, ни к кому в отдельности не обращаясь, но так, что услышали его и О-Тиё, и оба старших ребёнка, теснившихся подле него. — Я наконец дома.

Немного погодя, когда первые, самые бурные проявления долгожданной встречи улеглись, уступив место той спокойной, лучащейся радости, что охватывает всякую семью, воссоединившуюся после долгой разлуки, Дмитрий вспомнил о привезённых им подарках — тех самых, что были заботливо отобраны им ещё в Амстердаме да в Москве, с мыслью именно об этой минуте.

Детям достались диковины, каких не видывали прежде ни в одном японском доме: Кэнскэ — небольшой, но отменной работы нож московских оружейников, с костяной рукоятью и маленький, но действующий компас в медном корпусе, разожжённый интерес к устройству которого, как надеялся Дмитрий, мог бы однажды пригодиться будущему хозяину дома в его собственных странствиях; Юки — резную деревянную шкатулку русской работы, расписанную яркими, невиданными прежде в Японии узорами, ярко раскрашенную глиняную свистульку и связку цветных лент для волос, что привели девочку в такой восторг, что она тотчас же принялась примерять их одну за другой, позабыв на время обо всём на свете; Ичиро же, слишком ещё малому для сложных подарков, досталась простая, но искусно вырезанная деревянная лошадка на маленьких колёсиках — игрушка, какую Дмитрий заказал ещё в Архангельске у местного резчика по дереву, вспомнив, быть может, о собственном давнем ремесле, что некогда открыло ему дорогу в этот новый для него мир.

Но главный подарок, привезённый им из-за трёх океанов, предназначался самой О-Тиё, — и когда Дмитрий, отступив на шаг, развернул перед нею тот самый роскошный, подбитый драгоценным русским соболем плащ, что был сшит по его особому заказу ещё в Москве лучшими скорняками государева двора, среди столпившихся неподалёку придворных дам да служанок пронёсся тот самый восхищённый, изумлённый гул, что рождается лишь при виде вещи, превосходящей самые смелые представления о роскоши.

— Дзимитори-доно, — прошептала О-Тиё, осторожно, почти благоговейно проводя рукой по густому, переливающемуся на солнце меху, — я никогда не видела ничего подобного. Это… это слишком роскошно для меня.

— Ничто не может быть слишком роскошным для тебя, — отвечал Дмитрий, помогая ей накинуть плащ на плечи с той же нежной торжественностью, с какой облачал он её когда-то в подвенечное кимоно-широмуку, — после того, что тебе пришлось вынести за эти два года в ожидании моего возвращения.

И когда О-Тиё, облачённая в этот драгоценный, невиданный прежде в Японии мех, выпрямилась во весь рост, гордо стоя рядом с мужем перед взорами всех собравшихся, — среди толпившихся неподалёку жён иных придворных вельмож пронёсся тот же завистливый, восхищённый шёпот, что сопровождал некогда и первое появление самого Дмитрия при дворе сёгуна: шёпот, в котором сквозило теперь не одно лишь любопытство к диковинному чужеземному подарку, но и невольное, хотя и тщательно скрываемое признание того высокого положения, что заняла отныне бывшая простолюдинка, ставшая женою хатамото, вернувшегося из столь славного и опасного странствия.

Отец Феррейра, дожидавшийся своей очереди поприветствовать вернувшегося друга с тем терпеливым достоинством, что было свойственно ему во всяком деле, подошёл к Дмитрию, когда первые, самые пылкие семейные объятия уже несколько улеглись, и обнял его крепко, по-отечески, тем самым объятием, каким обнимал его иезуит в минуты прежних тревог, и в минуты прежних радостей за все три с лишним года их знакомства.

— Дзимитори, друг мой, — произнёс он, отступив на шаг и оглядывая Дмитрия тем внимательным, чуть прищуренным взглядом, каким смотрел он обыкновенно на всякого человека, желая понять, что переменилось в нём за время долгой разлуки, — ты вернулся другим человеком, чем уезжал, — более уверенным, более зрелым, хотя и явно уставшим от тягот столь долгого пути. Расскажешь мне после все подробности, но сейчас скажу лишь одно: я молился о твоём благополучном возвращении каждый вечер, пока тебя не было, и Господь, кажется, услышал эти молитвы.

— Благодарю тебя, отче, — отвечал Дмитрий с той же искренней теплотой, что связывала его с этим человеком с самых первых, полных растерянности дней его жизни на японской земле. — Без твоих наставлений, без твоей мудрости я, быть может, не сумел бы ни правильно составить это посольство, ни благополучно довести его до конца. Многим я обязан именно тебе, — куда большим, чем могу выразить словами. Кстати, вот вам письмо из Макао от его святейшества, какое он просил передать вам.

Феррейра принял свиток с сургучной печатью, как нечто очень ценное, приложил его к губам и истово перекрестился.

— Спасибо Дзимитори, это самый большой подарок для меня получить известия от его светлости. Поспешу поскорее в миссию обрадую братьев.

А у тебя сегодняшний день должен принадлежать твоей семье. Благослови вас господь, дети мои!

И, отступив в сторону с тем же тактом, что отличал его во всяком деле, священник направился прочь, оставляя Дмитрия наедине с тем самым долгожданным, полным тихого счастья дня, ради которого он и вынес все тяготы двухлетнего странствия через три океана и десятки чужих земель.

Дом, куда Дмитрия с семьёй проводили, — тот самый отведённый им в Эдо, где прожили они не одну зиму до самого отплытия посольства, — встретил его знакомым, почти позабытым за долгие месяцы плавания уютом: тем особым запахом свежих татами да курящегося сандалового дерева, что был неотделим для него от самого понятия дома, тем негромким, привычным потрескиванием углей в жаровне, тем видом из окна на небольшой внутренний дворик, где, как и прежде, росла та самая старая слива, а созданный им лично сад камней, чья-то заботливая рука поддерживала в первозданном виде.

Дети, утомлённые долгим, полным впечатлений днём, да к тому же наевшиеся вдоволь всяческих сладостей, что щедро раздавали на пристани в честь такого торжественного случая, заснули почти сразу же, едва их уложили на приготовленные постели, — и Дмитрий, постояв немного у их изголовья, глядя на мирно спящие лица Кэнскэ, Юки и маленького Ичиро, ощутил ту особую, глубокую благодарность судьбе, что доступна лишь человеку, познавшему в полной мере, сколь хрупко и сколь драгоценно всякое семейное счастье.

Когда же дом погрузился наконец в ту тихую, умиротворённую темноту, что наступает после долгого, наполненного событиями дня, Дмитрий и О-Тиё