Северный ветер - Алекс Крэйтон

Залив Эдо открылся перед посольством ранним утром — тем особым, промытым утренним светом, что заливает порою восточные берега после долгой безветренной ночи, окрашивая и воду, и далёкие холмы в тот нежный, почти прозрачный оттенок, какой не встретишь ни в одном из виденных Дмитрием за минувший год европейских или африканских берегов. И там, у самой пристани, куда оба судна медленно, с той торжественной неспешностью, что подобает столь важному прибытию, Дмитрий увидел зрелище, какого не мог представить себе даже в самых смелых своих мечтаниях за долгие месяцы разлуки: казалось, всё население Эдо высыпало на берег встречать возвращающиеся корабли.

Пристань и прилегающие к ней улицы были заполнены людьми настолько плотно, что издали вся эта толпа казалась единым, колыхающимся морем разноцветных одежд — от строгих, тёмных кимоно чиновников сёгуната до праздничных, ярких нарядов простых горожан, высыпавших на берег по случаю столь небывалого события. Над толпой, ближе к самому краю пристани, там, где было устроено особое, чуть возвышенное над прочими место, Дмитрий различил уже знакомые фигуры: самого сёгуна Токугаву Хидэтаду в парадном облачении, окружённого свитой ближайших советников; чуть поодаль, во главе собственной небольшой свиты, — даймё Сакакибара Сигэнорри, чьё суровое, обветренное лицо, даже на таком расстоянии, невозможно было спутать ни с одним другим; рядом с ним — высокую, чуть сутулую фигуру отца Феррейры в его неизменной чёрной сутане, резко выделявшейся среди пёстрого многоцветья японских одежд.

И там же, чуть в стороне от самого почётного места, там, куда полагалось стоять семьям вассалов сёгунского дома, — Дмитрий увидел её. О-Тиё, облачённая в лучшее своё кимоно, стояла неподвижно, прижимая к себе за плечи Юки, а рядом с нею, чуть впереди, держался за руку матери маленький мальчик, которого Дмитрий не сразу, с замиранием сердца, узнал в подросшем, крепко стоящем на своих ногах Ичиро, — тот самый младенец, каким он оставлял его почти два года назад, теперь уже самостоятельно, хотя и не выпуская материнской руки, разглядывал приближающиеся корабли широко раскрытыми, полными детского любопытства глазами. Чуть в стороне, с тем достоинством, что подобало уже почти взрослому наследнику самурайского дома, стоял Кэнскэ, заметно вытянувшийся за минувшие месяцы, — и хотя Дмитрий не мог разглядеть с такого расстояния выражения их лиц, сама их поза, сама их неподвижность, с какою вглядывались они в приближающиеся суда, говорила ему яснее всяких слов о том, как долго и как трепетно дожидались они этой минуты.

Сердце его, казалось, готово было выскочить из груди при виде этой картины, — и лишь долгая, выработанная привычка держать лицо невозмутимым, что бы ни творилось в душе, позволила ему остаться внешне спокойным, пока корабль, подойдя наконец к самому причалу, не остановился, а сходни не были спущены на берег под грохот приветственных барабанов да пение труб, что грянули с новой силой, едва первые из прибывших ступили на твёрдую землю.

Церемония встречи, как и подобало столь важному событию, началась не с объятий и не с простых человеческих радостей, а с того строгого, выверенного веками протокола, что управлял всяким значительным делом что при дворе московском, что при дворе эдоском, — и Дмитрий, ступив на берег во главе русского посольства, вынужден был на время отложить всякую мысль о собственной семье, обратившись всецело к обязанностям толмача и посредника меж двумя великими державами, чьи представители впервые за всю историю обеих стран встречались теперь лицом к лицу на этом самом причале.

— Государь наш, сёгун Токугава Хидэтада, — возгласил один из придворных церемониймейстеров, выступив вперёд с тем торжественным достоинством, что подобало столь знаменательному моменту, — приветствует посольство великого государя московского на земле Ямато и желает узнать, кто из прибывших удостоен чести говорить от имени своего повелителя.

Дмитрий, выступив на полшага вперёд рядом с боярином Тимофеем Юрьевичем, перевёл эти слова на русский с той же отточенной за годы придворной службы точностью, а после, обратившись уже к сёгуну и его свите, произнёс ответное приветствие, составленное ещё в Москве самим Посольским приказом, но дополненное теперь его собственными, идущими от сердца словами:

— Великий государь, сёгун Токугава Хидэтада! Боярин Тимофей Юрьевич, посланник царя и великого князя всея Руси Михаила Фёдоровича, кланяется тебе от имени своего государя и всего народа московского, и рад засвидетельствовать, что путь, начатый два года назад твоим верным хатамото Дзимитори, увенчался успехом, на какой не смели и надеяться самые смелые из радетелей этого дела. Грамоту государя московского царства, тебе адресованную, дозволь поднести немедля, вкупе с дарами, какие государь счёл достойными твоего величия.

По его знаку двое стрельцов выступили вперёд, неся на вытянутых руках обёрнутый в тонкий шёлк свиток с грамотой царя московского, скреплённой тяжёлой печатью, — и свиток этот был принят одним из ближайших советников сёгуна с той же почтительной осторожностью, с какой полтора года назад в Грановитой палате был принят думным дьяком аналогичный свиток от лица самого Токугавы Хидэтады.

Последовавшая затем церемония, растянувшаяся на добрых два часа под палящим уже, несмотря на утренний час, солнцем, включала в себя всё то, что полагалось подобному торжественному приёму: вручение бесчисленных подношений — мехов да серебряной посуды для самого сёгуна, отрезов дорогого русского сукна да мудрёных механических часов для его ближайших вельмож, книг да чертежей для придворных учёных мужей, — и долгие, обстоятельные расспросы самого сёгуна о том, как прошло плавание, какие земли и народы довелось повидать посланникам, каким путём добрались они до столь далёкой северной страны и что за диковины видели они в её просторах.

Дмитрий, вынужденный переводить и вопросы сёгуна, обращённые к русским гостям, и ответы Тимофея Юрьевича, обращённые к сёгуну, а после и рассказывать самому о собственных впечатлениях от долгого странствия — ибо сёгун, наслышанный уже от Куробэ о скором возвращении своего хатамото, желал услышать эту историю в подробностях именно из его уст, — с охотою исполнял эту обязанность, чувствуя ту особую, глубокую гордость, что приходит к человеку, успешно завершившему дело всей своей жизни. Но при всём том усердии, с каким он отвечал на все вопросы да живописал все виденные им чудеса — и парусные каракки Короны Португальской, и величественные соборы Амстердама, и заснеженные просторы русского севера, и торжественный приём в Грановитой палате самого московского государя, — он то и дело, помимо собственной воли, бросал короткие, украдкой брошенные взгляды в ту сторону, где