Северный ветер - Алекс Крэйтон

стрельцов, вдов да сирот без всякого призрения. Я не покупал их преданность одними деньгами — деньги здесь не редкость для того, кто знает наперёд хотя бы половину о грядущих событиях: неурожайный год, будущий пожар, перемену в ценах на хлеб или соль — всё это я помнил из истории какую изучал прежде чем стать 'чёрным археологом" и умело обращал это знание в звонкую монету да в репутацию человека, чьё слово сбывается. Но одних денег, сам понимаешь, недостаточно для настоящей преданности — деньги можно взять и предать при первой же более щедрой цене. Мне нужен был страх, куда более весомый, чем страх нищеты.

— И как же ты его добился? — спросил Дмитрий, уже подозревая ответ.

— У меня осталась одна вещь из моего прежнего снаряжения, — Чебыкин чуть заметно улыбнулся, — небольшой инструмент, каким мы прожигали в развалинах особо прочные перекрытия да металлические двери, — что-то вроде плазменного резака, если тебе знаком этот термин из твоего времени. Заряда в нём осталось немного, я берегу его как зеницу ока, но для того единственного дела, ради коего я его теперь употребляю, много и не нужно. Дважды за все эти годы, когда находились среди моих людей такие, что задумывали предать меня либо просто нарушить данное слово, я устраивал перед всеми прочими показательную казнь — обращал предателя в обугленный, ещё дышащий кусок мяса на глазах у всей его же ватаги, в считанные мгновения, безо всякого объяснения, каким образом это было проделано. После такого зрелища, поверь, сама мысль о предательстве более никому в голову не приходила — люди в этом веке привыкли верить в колдовство да в кару Господню куда охотнее, чем в человеческую науку, и оттого страх этот оказывался куда крепче всякой цепи или клятвы.

Дмитрий, слушая это признание, ощутил, как по спине пробегает уже не просто холодок, а нечто вроде настоящего, глубокого ужаса — не столько перед самим рассказом, сколько перед тем будничным, почти скучающим тоном, каким этот рассказ преподносился.

— Ты чудовище, — тихо выдохнул он.

— Я выживший, — невозмутимо возразил Чебыкин. — Как и ты, впрочем, только я оказался готов заплатить за это ту цену, что тебе, судя по всему, ещё только предстоит заплатить, если обстоятельства когда-нибудь припрут тебя к той же стене, к какой прижали в своё время меня.

Он умолк, давая словам осесть, а после, глядя Дмитрию прямо в глаза, добавил уже иным, более серьёзным тоном:

— Ты спросишь, вероятно, зачем я вообще рассказываю тебе всё это, вместо того чтобы и дальше играть роль немногословного купца? Отвечу прямо: мне нужен союзник, Дмитрий, а не враг. Ты умён, ты уже занял здесь положение, а главное — ты единственный человек на этой планете, способный понять меня без долгих объяснений, кто я такой и откуда. Шантажировать тебя далее не имеет больше смысла — ты уже почти разгадал меня, а загнанный в угол умный человек опаснее покорного. Не лучше ли нам объединить усилия, чем продолжать эту утомительную игру в кошки-мышки?

— А маска твоя сейчас — она на тебе или нет? — спросил Дмитрий, кивая на лицо собеседника. — Купеческая, я имею в виду?

Чебыкин, коротко усмехнувшись — усмешкой уже не купеческой, а какой-то иной, холодной и почти хищной, — поднял обе руки к собственному лицу и медленным, привычным движением отделил край воскового покрова у самой скулы, а после стянул всю маску целиком, как снимают тесную перчатку с непослушной руки.

Под нею открылось лицо совершенно иное — моложе, чем можно было бы предположить по фигуре и осанке приземистого купца Чебыкина,— гладкое, без единого шрама, с правильными, почти незапоминающимися чертами, что делали его идеально пригодным для той второй, безымянной жизни, какую вёл его обладатель во тьме московских переулков. И в это самое мгновение Дмитрий с ледяной, пробирающей до самых костей ясностью узнал это лицо — то самое, что видел он неоднократно при неверном свете свечи в собственных покоях посольского двора, лицо человека, назвавшего себя человеком без имени.

— Теперь веришь? — спросил тот, аккуратно укладывая снятую маску на стол перед собою.

Дмитрий, не в силах вымолвить ни слова, лишь коротко кивнул, чувствуя, как по всему телу разливается тот самый холод, что охватывал его в ту зимнюю ночь в тёмном переулке против троих наёмных убийц, — холод не страха уже, а окончательного, бесповоротного понимания того, с каким противником — или, быть может, союзником — свела его судьба.

— Ну вот и славно, — произнёс он, довольный произведённым на Дмитрия впечатлением. — А теперь поговорим о деле, ради которого я, собственно, и затеял всю эту историю с посольством, с купеческим званием, да и с этим разговором тоже. Что ты знаешь о племени в Японии, каких называют—ямабуси?

— Впервые о них слышу…— Вынужден был признать Дмитрий.

— Это отшельники живущие высоко в горах— произнёс лжеЧебыкин, — монахи-воины, какие практикуют суровые обеты да, по слухам, владеют кое-каким тайным знанием. О миккё, тайном их учении, ты естественно тоже не слышал⁈

— Признаться да…

— Жаль, — покачал головой человек без имени, — а ведь это, быть может, самое важное, что стоит знать о твоей второй родине. Миккё — не просто монашеская философия, Дмитрий, это оружие и щит разом, выкованные веками в горной изоляции. Ямабуси владеют искусством, что называется кудзи-кири — «девятью отрезами»: особыми сплетениями пальцев, мудрами, соединёнными с произнесением тайных слогов-кудзи. Несколько точных движений кистей в полутьме — и преследователь, говорят, теряет всякую ориентацию, захлёбывается внезапным, необъяснимым паническим страхом, покуда горное эхо обманывает его слух, доносясь совсем не с той стороны, откуда в действительности приближается опасность.

— Ты говоришь об этом так, будто сам всё это видел, — заметил Дмитрий.

— Не видел, но читал — в моё время сохранились кое-какие записи, обрывочные, разрозненные, большей частью списанные на суеверие невежественного века, но как ты уже сумел почувствовать на себе я сумел кое-что изучить из их практики, буквально малую часть. Это здорово помогло мне, когда я оказался здесь.

Ямабуси практиковали также тапа-гё — часами стоя под ледяным водопадом в лютый мороз, закаляли тело обетом да молитвой, — и туммо, искусство внутреннего огня: мокрая ткань, наброшенная на плечи такого монаха в разгар метели, высыхала, говорят, за считанные минуты, поднимая от тела густой пар. Они умели, кроме всего прочего фигурально выражаясь «сворачивать