Северный ветер - Алекс Крэйтон

получения жалованной грамоты, разрешился так же просто и буднично, как разрешалось здесь, по всей видимости, всякое хозяйственное дело — не хитрым уложением, а простым доверием одного человека другому, доверием, скреплённым не столько бумагой, сколько многолетним обычаем.

Баня, к которой их проводили с наступлением сумерек, оказалась куда просторнее и жарче той, что показывал им Гаврила в Москве, — рубленная из свежего, ещё смолистого дерева, с полком в два яруса и каменкой, от которой пар валил такой густой, что первые минуты Такэда, не привыкший ещё вполне к подобному испытанию, лишь охал да отфыркивался, вызывая у сопровождавших их мужиков сдержанные, но явные улыбки.

— Дзимитори-доно, — произнёс он наконец, обмахиваясь берёзовым веником с той же неловкостью, с какой держал бы в руках незнакомое оружие, — в этой земле, право, испытывают гостя не хуже, чем в додзё испытывают ученика: то холодом снаружи, то жаром внутри, покуда не поймёшь наконец, где твоя истинная сила.

— Тут ты прав более, чем сам думаешь, — отвечал Дмитрий, невольно рассмеявшись и плеснув воды на раскалённые камни, отчего пар взметнулся новой волной, заставив Такэду охнуть ещё громче. — У нас говорят: баня — не просто мытьё, а лекарство от всех хворей, и телесных, и душевных. После неё человек будто заново на свет рождается.

Хатта, в отличие от младшего товарища, переносил жар с тем же невозмутимым спокойствием, с каким переносил всякое иное испытание, выпадавшее на его долю за долгие годы службы, но и в его глазах, когда он вышел наконец на свежий морозный воздух и с явным наслаждением зачерпнул пригоршню снега, чтобы обтереть раскрасневшееся лицо, Дмитрий уловил нечто похожее на тихое, сдержанное удовольствие.

Стол, накрытый по возвращении в горницу, поразил обоих самураев не менее самой бани: холодная убоина, копчёная рыба, соленые грузди да рыжики, пироги с зайчатиной и с капустой, горячие щи, а посередине, на почётном месте, — большая братина с хмельным мёдом, от которого, стоило пригубить, по всему телу разливалось то особое, вязкое тепло, что заметно отличалось от привычного самураям сакэ мягкостью да коварной незаметностью хмеля.

— Пей, боярин, да гостей потчуй, — приговаривал Финоген, самолично разливая мёд по чаркам с той хлопотливой заботливостью, с какой заботится хозяин о госте, чьё расположение для него отныне дело не последней важности, — мёд этот ещё покойным хозяином варен, в погребе третий год томится, — как раз, стало быть, дошёл до полной своей силы.

К исходу застолья, когда и Дмитрий, и оба его спутника раскраснелись от тепла и хмеля куда более, нежели позволяли себе обыкновенно в Москве, Финоген, отлучившись ненадолго, воротился не один: следом за ним в горницу, потупив глаза и жмурясь от яркого света многочисленных свечей, вошли три девушки в цветастых сарафанах, простоволосые, с длинными, туго заплетёнными косами — сенные девки, как понял Дмитрий по тому, каким тоном представил их приказчик.

— Не побрезгуй, боярин, гостеприимством нашим до конца, — произнёс Финоген с тем простодушным лукавством, что выдавало обычай, освящённый в этих краях давностью куда большей, нежели самому Дмитрию доводилось прежде подозревать, — девки справные, работящие, да и собою не последние — авось развеют дорожную тоску да согреют ночь холодную не хуже самой баньки. Уж не побрезгуй, не обессудь на простоте нашей.

Такэда, взглянув на одну из девушек — самую молодую, с большими серыми глазами и румянцем во всю щёку, — заметно смутился, но лишь на миг: годы, проведённые в дружине, где подобные дары от щедрого хозяина не были в диковину, и юношеская кровь, разгорячённая мёдом да банным жаром, быстро взяли своё, и он, поймав одобрительный взгляд Дмитрия, поднялся, чтобы принять предложенное угощение с той же благодарностью, с какой принял бы прежде чарку или добрый клинок. Хатта, хоть и с чуть большей сдержанностью, последовал его примеру без долгих раздумий — то ли оттого, что счёл отказ невежливым по отношению к хозяину, то ли просто оттого, что жизнь, проведённая в постоянной готовности к смерти, приучила его брать доступную радость там, где она предлагалась, не откладывая на завтра, которого могло и не быть.

Дмитрий же остался сидеть, глядя на третью девушку, что стояла перед ним, не поднимая глаз, — темноволосую, чуть постарше прочих, с тем спокойным, немного печальным лицом, что бывает у людей, давно свыкшихся с необходимостью подчиняться чужой воле без ропота. Мысль об О-Тиё, оставшейся ждать его за многие тысячи вёрст отсюда, кольнула его столь остро, что он на миг отвёл взгляд, чувствуя, как в груди поднимается нечто похожее на стыд.

«Это измена», — подумал он с той внезапной, отрезвляющей ясностью, что порою настигает человека сквозь самый густой хмель. — «Как я после в глаза ей посмотрю?»

Но тут же, точно эхо давнего разговора, всплыли в памяти слова, слышанные им когда-то ещё при дворе Сакакибары, — о том, что самурай, достигший известного положения, вправе иметь подле жены и наложницу, и что жена его, зная о том обычае с малых лет, не сочтёт это ни изменой, ни бесчестьем, но лишь подобающим хозяину домом порядком вещей. Здесь, на чужой земле, среди чужого народа, самому Дмитрию предстояло теперь, судя по всему, выбирать между двумя мирами не только в делах государственных, но и в делах куда более личных, — и коли уж он числился хатамото по японскому обычаю, отчего было не воспользоваться и той свободой, что этот обычай ему предоставлял?

Мысль эта, сколь бы удобной она ни казалась в эту минуту, не вполне унимала того смутного беспокойства, что продолжало ворочаться где-то в глубине сознания, — но хмель, тепло да усталость долгой дороги оказались в конечном счёте сильнее всякого беспокойства, и Дмитрий, поймав себя на том, что уже долее приличного разглядывает стоящую перед ним девушку, произнёс наконец, стараясь придать голосу ту же будничную небрежность, с какой Финоген предлагал ему прежде чарку мёда:

— Как звать тебя?

— Аксиньей, боярин, — отвечала она тихо, впервые за всё это время подняв на него глаза — тёмные, настороженные, но без того страха, что мог бы выдать в ней жертву прямого принуждения; скорее то было спокойное, привычное смирение человека, для которого подобная просьба хозяина давно уже сделалась частью обычного порядка вещей, ничуть не более из ряда вон выходящего, нежели просьба подать воды или растопить печь.

Дмитрий, поднявшись из-за стола с той нарочитой неторопливостью, что должна была скрыть последние остатки его колебаний,