Северный ветер - Алекс Крэйтон

нём, впрочем, задолго до ночного визита незваного гостя: воспользоваться свободным временем, оставшимся до вскрытия северных рек, и съездить наконец в своё поместье — то самое небольшое село в Дмитровском уезде, о котором до сих пор он знал лишь понаслышке от Гаврилы, да из скупых строк государевой жалованной грамоты. Мысль эта привлекала его сразу по нескольким причинам: и простым, вполне объяснимым любопытством хозяина, желающего увидеть собственными глазами землю, отныне носящую его имя; и не менее насущной потребностью хоть на несколько дней вырваться из атмосферы постоянной, изматывающей настороженности, в какой протекала теперь всякая минута его жизни на посольском дворе, будь то среди назойливых просителей, среди приказных дел или, тем паче, среди тайных визитов человека без имени; и, наконец, тем практическим соображением, что дворянину московскому, обзаведшемуся собственным поместьем, полагалось хотя бы единожды взглянуть на своих новых крестьян да оценить хозяйство, дабы впоследствии не оказаться вовсе несведущим в делах, кои рано или поздно потребуют его внимания.

— Дело доброе, боярин, — одобрил Гаврила, узнав о намерении Дмитрия, с той же деловитой готовностью, с какой одобрял всякий разумный, по его мнению, шаг своего подопечного, — да и мне, признаться, любопытно было бы взглянуть, что за угодье тебе Дмитровский уезд принёс, —места там, сказывают, не из последних, лесные да рыбные, да и до Москвы недалеко, дня за два обернуться можно, коли дороги мартовские не подведут. Возьму на себя устройство обоза, коли дозволишь, — сани справим полегче прежних, дорожных, да припасов на дорогу возьмём с запасом, мало ли что.

Дмитрий, поблагодарив подьячего за расторопность, распорядился, чтобы в поездку с ним отправились Хатта да Такэда —как для охраны, так и для того, чтобы своими глазами увидеть ту самую русскую деревню, о которой оба они слышали немало, но видеть которой до сих пор им не доводилось; Морита же с Сабуро и Сирокани надлежало остаться на посольском дворе, дабы оберегать оставшееся имущество да поддерживать порядок в отсутствие своего господина, — распоряжение, принятое всеми пятью без единого возражения, ибо дисциплина, привитая им годами службы, не терпела споров там, где решение уже было принято.

Утром того дня, на который назначен был отъезд, Дмитрий, выйдя во двор посольского подворья ещё затемно, обнаружил, что мартовская ночь наконец сдала свои позиции окончательно: небо на востоке уже начинало сереть тем особым, по-весеннему мягким светом, что заметно отличался от скупого, промёрзшего рассвета минувших недель, а воздух, хотя всё ещё морозный, нёс в себе тот неуловимый, но безошибочно узнаваемый привкус талой воды и оживающей после долгой зимы земли, что предвещает всякому, кто провёл в этих широтах хотя бы одну зиму, скорое и уже неотвратимое наступление настоящей весны. Гаврила, уже хлопотавший у готовых саней, весело кивнул Дмитрию, заметив, что дорога нынче будет «самое то— не развезло ещё вконец, а мороз уже не тот, что зимой, — ехать одно удовольствие», и Дмитрий, забираясь в сани рядом с Хаттой да Такэдой, ощутил впервые за многие недели нечто похожее на облегчение — облегчение человека, покидающего хотя бы на несколько дней место, ставшее для него не столько домом, сколько ареной непрестанного, изматывающего противостояния незримому врагу, и направляющегося туда, где, по крайней мере на первый взгляд, его не поджидали ни соглядатаи, ни шантажисты, ни подземелья с их дыбами да калёным железом, а лишь снежные поля, дремучие леса да его собственная, доселе невиданная земля.

Глава 28

Поместье Никольское

«Земля, которую человек видит впервые, редко бывает вовсе чужой ему — она лишь ждёт, когда он вспомнит, что искал именно её.»

До Дмитровского уезда добрались за два неполных дня, хотя Гаврила, памятуя о переменчивом нраве московской весны, закладывал на дорогу все три. Сани, полегчавшие против прежних, дорожных, шли ходко по насту, ещё крепкому по утрам, но к полудню уже предательски осевшему там, где солнце пригревало особенно щедро; возница, пожилой мужик по имени Кузьма, не раз бранился вполголоса, когда полозья начинали вязнуть в раскисшем от солнца снегу, но неизменно находил объезд по затенённой опушке, где мороз ещё держал землю в своей власти. Хатта и Такэда, закутанные в подбитые мехом плащи поверх доспехов — Дмитрий настоял на доспехах, памятуя о ночном нападении в переулке, — большую часть пути молчали, разглядывая проплывающие мимо леса с тем внимательным, ничего не упускающим любопытством, с каким привыкли разглядывать всякую новую для себя землю.

— Странно, — заметил наконец Такэда, нарушив долгое молчание где-то на исходе первого дня, когда лес расступился и впереди показалось широкое, укрытое снегом поле, — лес здесь совсем иной, нежели в Ямато. Гуще, темнее, а деревья — точно солдаты, что стоят слишком долго на одном месте и оттого утратили всякую выправку.

— Это ельник, — отозвался Дмитрий, невольно улыбнувшись такому сравнению. — Растёт себе как хочет, никто его в строй не ставит. Летом здесь темно даже в полдень — а зимой, гляди, наоборот, светлее, чем кажется.

Хатта на это ничего не сказал, лишь коротко кивнул, но Дмитрий, покосившись на своего старшего вассала, заметил в его взгляде ту же смесь настороженности и сдержанного любопытства, с какой сам Хатта, должно быть, разглядывал в своё время чужие берега, впервые сойдя с корабля в Ямато много лет назад юным воином.

Село открылось им на исходе второго дня, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая снежные поля в тот особый розовато-медный цвет, что предвещает назавтра либо ясную, морозную погоду, либо, напротив, скорую оттепель. Дмитрий, привстав в санях, увидел сперва дымки, поднимавшиеся над крышами прямыми, ленивыми столбами в неподвижном морозном воздухе, потом — саму деревню, раскинувшуюся вдоль замёрзшей реки полусотней изб, среди которых выделялась небольшая рубленая церковь с единственной маковкой, потемневшей от времени, да чуть поодаль, на пригорке, — усадебный дом, обнесённый невысоким тыном.

— Вот оно, Дмитрий Николаевич, — произнёс Гаврила с той нескрываемой гордостью, с какой говорит человек о деле, в устройстве коего принимал хоть малое участие, — Никольское твоё. Названо, сказывают, по церкви — Никола Зимний тут престольный праздник.

Весть об их приближении, по всей видимости, обогнала сами сани — не успели они подъехать к околице, как навстречу уже высыпал народ: сперва несколько мальчишек, с визгом умчавшихся обратно в деревню при виде чёрных лакированных доспехов и вычурных шлемов-кабуто, за ними — бабы в накинутых на плечи полушубках, следом мужики, степенно снимавшие шапки и кланявшиеся в