Герой поневоле - Николай Бирюздин

На снегу, где он стоял, не осталось ни следа.

Два шага чистого нетронутого наста, и ни одной вмятины — ни от него, ни от того, что только что тут случилось. Мои собственные следы подходили к этому месту и обрывались.

Я стоял на этом месте дольше, чем следовало бы человеку, у которого больше нечем ударить.

Кость выпала у меня из руки сама. Я нагнулся и поднял её, потому что стоять и не делать ничего было нельзя, а это было единственное дело, которое я мог придумать. Кость раскололась вдоль, по всей длине, и камень внутри, отдавший за один раз то, что копил в земле неизвестно сколько, стал серым и мёртвым на ощупь.

* * *

Тишина держалась дольше, чем я мог её вынести.

Первым звуком было дерево — где-то на верхнем ряду качнулась и стукнула откинутая скамья, и звук этот пришёл ко мне через весь плац, как приходит с той стороны реки. Потом заговорили сразу все, и разобрать было нельзя ничего, кроме того, что это не крик и не восторг, а тот низкий, невнятный гул, каким люди проверяют вслух, точно ли они видели то, что видели.

Кологривов стоял в двенадцати шагах, с пустой ладонью, и смотрел на чистый снег. Ирина у судейской опустила руку, и то маленькое, что она держала, погасло без всякой отдачи. Двое с кафедры боевых наконец добрали и стояли теперь с полным, никому не нужным, и мне пришло в голову, что через пять минут на этом плацу будет самая большая сила, какая собиралась в империи за год, и опоздает она ровно на всё.

Лакей в синем сел на снег и заплакал — не от страха, а как плачут, когда возвращается память.

Сверху, с третьего ряда, кричал мой дед. Кричал он одно слово — имя, и имя было не моё, — и это был первый раз, когда я слышал его голос на такой громкости; в усадьбе он говорил тише всех в доме. Аглая стояла на скамье рядом, вцепившись обеими руками ему в рукав, и смотрела вниз, на снег, где уже ничего не было.

Анну наконец сдвинули с места. Дама в сером тянула её назад, а она стояла и считала — по лицу было видно, что считает, — и считала она не то, что видел двор. Двор видел безмагического мальчишку с обгорелой костью в руке. Она видела мальчишку, который знал, куда идти и когда встать, и не удивился ничему из случившегося.

У судейской кто-то уже говорил, что круг не досчитан и кубка не будет. Правда, слушали его человека три.

Софья стояла в проходе, среди прислуги, с полотенцем через руку, и ко мне не шла, потому что прислуге не полагается. Она смотрела на мою правую руку. Из всех, кто был на плацу, одна она знала, что там лежало и сколько таких у меня осталось.

Наверху, за барьером, Екатерина отпустила локоть мужа.

Она держала его двумя руками с той минуты, как он поднялся, и не разжала их ни разу — я это видел с черты, из прохода и с восьми шагов. Теперь она разжала.

И посмотрела на меня.

Я стоял внизу, у нижней ступени, с расколотой костью в руке, и смотрел на неё, и в первый раз за три месяца это была она. Не лицо, которое память подсовывала мне поверх её лица. Не прихожая на Медынской, не чемодан, не миска с рыбой. Женщина в ложе, выучившая здешний язык поздно и хорошо, которая только что не стала вдовой и, кажется, поняла об этом раньше всех, кто стоял на плацу.

Разгадать она ничего не могла. Она и не разгадывала. Она смотрела так, как смотрят на человека, про которого только что выяснилось, что он не тот, за кого его держали, и ещё не решено, хорошо это или плохо.

Сколько это длилось, я не знаю. По ощущению — долго, по счёту, надо полагать, не больше двух ударов сердца, потому что за спиной у неё в этот момент уже двигались.

Это было последнее, что я успел увидеть.

* * *

Александр перекинул через барьер ногу.

Барьер в ложе низкий, по бедро, и наследнику через него лазить не полагается — на это есть четыре ступени сбоку и лакей, который подаёт руку. Он спрыгнул на снег сам, и лакеи не успели, и никто не успел.

Дальше он пошёл ко мне и на ходу поднимал руки.

Не для того, чтобы взять за плечо. Не для того, чтобы поблагодарить по чину — по чину благодарят словом, стоя, с расстояния, и это я выучил в первый же месяц, вместе с титулованием до пятого колена. Он шёл, разводя руки, и лицо у него было мальчишеское и совершенно счастливое, и вся его благодарность помещалась в одно движение, которого при дворе не делают.

На трибунах поднялся такой звук, какого за весь день не было ни разу, и я его почти не слышал, потому что считал шаги.

Полтора шага.

Стола не было.

«Запомни расстояние — полтора шага, стол. В следующий раз стола может не быть». Он сказал это в октябре, в темноте, после газа, и я тогда решил, что меня хвалят за расчёт. Меня не хвалили. Меня мерили — и вслух назвали расстояние, на которое надо будет однажды подойти, и предмет, который мешает.

Вход — касание. Это я знаю на себе лучше всех живущих: полгода я вхожу в собственное тело ровно так, ладонями, и другого способа тут нет ни у кого.

Теодору нужен не я. Ему нужен тот, кто сейчас идёт ко мне с раскрытыми руками, — молодой и здоровый, первый в империи после отца, и он не сказал мне об этом ни одного слова, потому что не солгал ни разу и не собирался начинать.

Он весь день молчал у меня за плечом, молчит и сейчас, и слышит всё, что слышу я. В том числе шаги.

Один шаг остался.

Оттолкнуть наследника престола руками на глазах у двора я не мог. Отойти — не успевал: он шёл быстрее. Крикнуть — а что крикнуть, «не трогайте меня»? Всё, что можно сделать быстрее, чем человек делает шаг, у меня было ровно одно, и я знал его с третьей ночи, и полгода следил, чтобы никогда не сделать этого при людях, потому