Герой поневоле - Николай Бирюздин

Она была в третьем ряду, в двенадцати шагах над моей головой, и, чтобы её взять, требовалось подняться туда против всего потока, при людях, и сказать деду вслух то, чего я не говорил ни ему, ни кому бы то ни было. Это стоило минут десять и ещё одного разговора, а разговор с дедом дешевле десяти минут не бывает.

И разговор был бы не про минуты. Что я должен был сказать ему, стоя в третьем ряду при всём дворе. «Слезайте, мы уходим вниз по воде, потому что за мной ходит то, что убило вашего старшего сына, а после придёт за этой девочкой, когда она подрастёт». В пятницу, у дилижанса, я почти попросил у него денег и не попросил, и не из гордости: чужими деньгами свою дверь не оплачивают. Полтора суток спустя выяснилось, что деньги были самым дешёвым из всего, чего я у него не попросил.

Значит, за мостом ночлежка на двоих, зимовка внизу на двоих и шестилетняя на палубе в декабре, на своих харчах.

Дорого. Правда, цена была честная, и я её видел целиком.

А в ложе, за барьером, стояла женщина и держала мужа за локоть обеими руками, и я поймал себя на том, что в этой смете против ворот стоит не наследник престола. Против ворот стояла она.

Всё, что я разложил в этом проходе по позициям, обосновывалось. Ворота обосновывались, девочка обосновывалась, вода обосновывалась ночным разговором и правилом, которого я не проверял, но которому верил. И была одна позиция без обоснования, и стояла она не в этой смете, а поперёк неё.

Один раз я уже всё посчитал разумно и не сделал ничего. Мне это сказали на прощание, в прихожей, коротко и без крика, и слова я до сих пор помню с её ударением.

Она не должна остаться вдовой. Больше у меня ничего не было.

За плечом у меня весь день молчал тот, кому нужно, чтобы это тело дошло до весны без единой царапины. Он молчал и теперь, и спрашивать я не стал.

Стоял я при этом ровно столько, сколько стоит человек, ухватившийся за столб, чтобы его не унесло. Считать быстро — единственное, что у меня получалось даром всю жизнь.

Я отпустил столб и пошёл налево.

Идти пришлось против всех. Проход набился доверху, люди шли плотно и вниз, и человек, идущий наверх и наружу, для них помеха, которую отталкивают не глядя. Меня развернуло, вжало в стену, протащило по тёсу спиной. Кто-то наступил мне на ногу всем весом и пошёл дальше, не оглянувшись, и правильно сделал. Я вылез на снег на четвереньках у края настила, и это было единственное моё падение за весь день, и стоило оно ровно ничего, потому что из росписи меня уже вычеркнули.

Плац лежал передо мной пустой и белый.

* * *

Кологривов всё ещё держал.

Он стоял в черте, один посреди затоптанного круга, и огонь над его ладонью стоял ровно и был уже больше, чем в две ладони. Считать ему было некому, и он считал себе сам — было видно, как шевелятся губы.

Я пошёл к ложе и на ходу посчитал и его тоже, потому что не посчитать было нельзя. На всём плацу набранное имелось ровно у одного человека, и человек этот стоял в двадцати шагах от меня и смотрел в ту же сторону, что я.

Он вышел из черты сам, не дожидаясь никого, и понёс огонь перед собой к ложе. Он прошёл шагов десять и остановился.

Дальше он не пошёл, и рука у него не поднялась.

Отсюда до барьера было близко. Отдай он с трёхсот — тело в пальто развалилось бы, надо полагать, вместе с двумя первыми рядами ложи, а в этих рядах стоял тот, кого он собирался защитить. Месяц бровастый объяснял у листа, что ставить на меня — ни чести, ни ставки, и был совершенно прав, и теперь он стоял с полным огнём и читал ровно ту же вторую строку, которую я прочёл раньше него. Разница между нами была не в голове.

Огонь рассыпался сам. Своего счёта я не вёл с той минуты, как меня внесло под настил, а набранное рассыпается в одном случае — когда его не отдали до конца. Кологривов остался с пустой ладонью, и лицо у него сделалось как у человека, который привёз товар в срок и не сдал по чужой бумаге. Проходя в трёх шагах, я его не окликнул. Впрочем, окликать было и нечем: всё, что я мог ему сказать, он уже сосчитал без меня.

Строка третья, и не понравилась она мне с первой буквы.

Моя вещь бьёт узко и в упор — не оттого, что я хитёр, а оттого, что она дешёвая. Кости на полтора фунта хватает ровно на один плевок в одну точку, и всё, чем я занимался с сентября, было умещением этого плевка в одну точку. Широко мне бить нечем. Стало быть, на всём плацу одна вещь решает задачу, которой не решает дар, и лежит она у меня в кармане.

И я уже близко. Доблести в этом никакой. Я стоял в круге, в сорока одном шаге от ложи, и рванул первым, потому что один на всём плацу ждал этого с утра и знал, что смотреть надо не в круг.

Третье было хуже двух первых, вместе взятых.

Всякого другого он отмахнёт. Маг, подошедший вплотную, для него помеха, а помеху убирают по дороге и возвращаются к делу.

Тех, кто стоял вокруг отца на дороге, он снял по пути, и ни один из них ему не был нужен. Дед рассказал мне это в первый же вечер, коротко и глядя в стену, а я услышал тогда одно — что мальчика привезли целым. Слышать надо было другое. Он не воюет и не побеждает. Он идёт к своему и убирает с дороги то, что на ней стоит, и разница между старшим кафедры боевых и лакеем в синем для него не больше, чем между двумя одинаковыми ящиками на складе. Я не помеха. Я то самое, за чем он ходит по этой земле триста лет, — целое тело с нужной кровью, единственное годное на весь род, — и, увидев меня в трёх шагах, он оставит принца и повернётся ко мне.

То есть он даст мне время и расстояние. Мне одному из всех.

Даст потому, что пришёл за мной.

В прошлой