Герой поневоле - Николай Бирюздин

У судейской кричали. Кто-то распоряжался послать на кафедру боевых за старшим, и человек уже бежал в ту сторону, и я на ходу посчитал ему дорогу, потому что дорогу считать привычнее, чем всё прочее. Через плац, вокруг трибун, во второй этаж флигеля — четверть часа, если старший на месте. Старший был не на месте. Старший с утра сидел в третьем ряду, и его сейчас несло вниз вместе со всеми. Всякая заявка имеет срок поставки; у этой срок был минуты три, и, кроме меня, никто на плацу пока не знал, что он именно таков.

Второй придворный остановился в десяти шагах от прохода и тоже начал набирать, и вот на нём я задержался.

Он набрал немного, с полсотни на глаз, и рука у него пошла было вперёд, и остановилась на полдороге, и опустилась.

Строка вторая. Даже когда наберут — не отдадут.

Отдача идёт широко. Это не мой вывод и не находка ноября, это первое, что видишь у черты. Воздух приходит стеной, известь сносит веером, и того, кто стоит рядом с человеком, кому предназначено, сдувает заодно. Тварь в пальто была в трёх шагах от барьера. За барьером стоял Александр, рядом с ним стояла его жена, и её руки лежали у него на локте. Чтобы созданное тело развалилось, нужна рана, после которой не собирают, — то есть полная отдача с трёхсот. Полная отдача с трёхсот в трёх шагах от барьера положит за барьером всех.

Сузить это можно, лишь подойдя вплотную самому. А чтобы подойти вплотную, надо сперва набрать, а набирать пять минут.

Придворный маг всё это сосчитал. Он стоял с опущенной рукой и был человеком, а не трусом, и я прошёл мимо, ничего ему не сказав, потому что говорить было нечего.

Ирина стояла у судейской, среди своих, и держала над ладонью то, что успела поднять. Огонь был маленький и молодой. Она не сходила с места и не опускала руки и считала губами, тем ровным счётом, которому учат в классе, и до трёхсот ей было идти дольше, чем любому здесь.

Анна в первом ряду стояла лицом к ложе. Дама в сером тянула её назад обеими руками и говорила ей что-то в ухо, а она не двигалась и смотрела вниз, в проход, — единственная на всей трибуне, кто смотрел туда же, куда я. Считать она умеет не хуже моего.

Двести пятьдесят, сказал распорядитель. Больше он ничего не сказал: с ближней трибуны хлынули вниз, считающего сбило с ног и понесло вместе со всеми, и на этом счёт кончился.

Трибуны поняли. Понимание пошло по рядам не волной, а рывками, и в одну секунду всё, что до сих пор было двором, сделалось людьми, которым нужно наружу. Скамьи двинулись назад. Кто-то полез поперёк ряда через сидящих, кого-то тянули за рукав вниз, и весь этот вес пошёл туда, где под трибунами были выходы.

Меня взяло и понесло.

Не упал я только потому, что весь день не имел на это права и за день привык. Плечом в чужую спину, спиной в чужое плечо; мимо прошло серое сукно, потом медные пуговицы, потом чей-то локоть попал мне в скулу, и разозлиться я не успел. Ногами, только ногами. Меня протащило шагов двенадцать вбок и вниз, под настил, и выплюнуло в проход под трибуной — в тот самый, где утром пахло мокрым тёсом и откуда до стола с сукном было двадцать шагов.

Здесь было тише. Здесь всегда тише — тёс над головой глушит, и слышен только топот сверху.

Я стоял, держась ладонью за столб, и в этом столбе была вся моя беда, потому что проход шёл в две стороны.

Налево он выводил обратно на снег, к ложе.

Направо — на задний двор, к возам, к задним воротам, за которыми начиналась дорога вниз, к воде.

* * *

Я оценил её за один вдох, всю, по позициям, — так оценивают чужую заявку, когда до конца дня остаётся четверть часа.

До задних ворот сотня шагов, и в воротах сейчас пусто, потому что сторожа стоят там, где кричат. От ворот вниз по съезду до моста двадцать минут скорым шагом. За мостом ночлежка, где не спрашивают имени, гривенник за ночь, у меня рубль сдачи. Пересидеть двое суток, не выходя на люди, и в воскресенье не высовываться совсем. В понедельник, к третьему свистку, рубль на сходнях — и порожняк уходит вниз с последними, а дальше зимует.

И самое главное в этой заявке стояло не первым, а последним, как всегда и стоит самое главное.

Он занят.

Он будет занят ещё несколько минут, и все эти минуты он не смотрит по сторонам, и никто на плацу не смотрит по сторонам. А я на этом плацу — человек, вычеркнутый из росписи полминуты назад. Меня хватятся вечером, если хватятся вообще: выбывшего из третьего круга к ночи не помнит уже никто. Завтра воскресенье, Академия пуста до понедельника, и спросить обо мне будет некому и незачем. По воде он теряет след надолго; это сказано мне прямо, ночью, без оговорок, и повторено дважды.

Полгода я вёл эту строку. Я торговался за неё, нашёл в ней подмену артикула и был собой доволен, вписал в неё задаток из трёх рублей и вчера ещё пересчитывал остаток. Чего я за полгода не сделал ни разу — не прочёл в ней графу «назначение». Закупщик, который выбил хорошую цену и не посмотрел, что берёт.

Сверху шёл топот, и в просвете между досками настила виден был кусок третьего ряда.

Дед стоял. Он поставил Аглаю на скамью перед собой и держал её обеими руками за плечи, а она смотрела вниз, в проходы, где ходили люди, — потому что в шесть лет самое интересное всегда там, где движение. Шапку он где-то потерял, и седая голова была видна мне сверху, через щель в настиле. Человек, у которого третьего дня умер сын, стоял на скамье с его дочерью и не двигался, потому что двигаться было некуда, а оставить нельзя.

Шестая графа закрылась сама, без моего участия. Два места я взял ещё в пятницу, и второе было её, и я знал это в ту же минуту, когда услышал собственный вопрос про два места и ничего не сумел с ним поделать.

Только девочка была не в сенях у эконома, где её удобно забрать по дороге.