Герой поневоле - Николай Бирюздин

в церемониале; и рука его встретится с рукой победителя по протоколу, от которого нельзя уклониться, не оскорбив. Правила круга я прочёл целиком. Порядок вручения не читал ни разу. Это протокол, страница без сроков и цен, которую у нас пролистывают не глядя. Дверь была там, где я никогда не читаю.

«К декабрю ты должен стоять в круге долго. Не побеждать. Стоять».

Он не сказал «не выиграть». Он сказал — не гнаться, не рваться, не брать силой, которой у меня нет, и тем самым описал способ. Тот, кто просто не проиграл до последней пары, и есть победитель, и подходит к столу с сукном.

Значит, до кубка я не дойду.

Проиграть в первом круге нельзя: мальчишка, который готовился с сентября и сложил первый бой, прозрачен для всякого, кто слышит его изнутри. Поражение должно быть поздним — там, где его ждут. Три боя. Два выиграть, третий отдать.

И отдать так, чтобы этого не увидел никто. Я весь день торгую шагами до черты, считаю их и продаю по одному. В третьем круге я продам на один больше, чем нужно.

Гул переменился раньше, чем я додумал. По дальнему краю пошло движение, служители побежали к ложе: двор приехал на круг раньше обычного, потому что раньше приехал он.

Александр поднимался в ложу, на ходу говоря что-то через плечо, и от него по трибунам расходилась та суета, которая ходит за наследниками. Стол с сукном стоял под ложей, в сорока одном шаге от извести.

А в проходе, где я стоял, вдруг стало холодно. Не по-декабрьски — сухо, без сырости, так, что от дыхания пошёл пар, хотя тёс над головой был мокрый.

Мимо прошёл служитель с пустым ящиком из-под кубка, остановился в трёх шагах и оглянулся на меня.

— Барин, — сказал он растерянно. — А я куда шёл?

Глава 35. Черта

— Ящик, — сказал я. — Из-под кубка. Ты нёс его от ложи.

Служитель посмотрел на ящик у себя в руках и не сразу его признал. Ящик был обыкновенный, сосновый, с верёвочными ручками, и на дне лежала стружка.

— От ложи, — согласился он. — Верно, барин. От ложи.

— А куда несёшь?

Он подумал. Думал он честно — я видел, как он ищет, и видел, где перестаёт искать. Где-то на середине, там, где у человека обычно лежит его собственное намерение. Пар от его дыхания шёл ровными толчками. Мой шёл тоже, а тёс над головой был мокрый, с него капало, и капли на утоптанном снегу не замерзали.

— В сарай, надо думать, — сказал он наконец. — Ящики в сарай носят.

— Долго стоял у ограды?

— У какой ограды?

Я сказал, что ни у какой, и отпустил его.

Стоял он у ограды. Или прошёл вдоль неё с пустым ящиком, по дорожке, где сметённый снег лежит валом, и кто-то посмотрел на него с той стороны — так дешевле, чем ходить самому. Полминуты чужого зрения, полчаса чужой памяти в уплату. Хозяйка в нумерах отдала за такой же осмотр целую ночь и не заметила пропажи до утра.

Внутрь он не идёт. Две сотни магов, две сотни проб — стена, о которой мне говорили в августе, и в эту стену он не пойдёт. Так я считал в ноябре и считал, судя по всему, верно. Он в неё и не пошёл. Он встал снаружи и смотрит внутрь чужими глазами, и разница между этими двумя вещами оказалась совсем не такой, какой я записал её себе в ведомость.

Распорядителя я нашёл у второй черты. Он был из немолодых, с медной бляхой на шнуре и с тем выражением лица, какое делается у человека, отвечающего за расписание с пяти утра.

— У вас служитель ходит и не помнит, куда шёл, — сказал я. — Второй час. Стоило бы проверить, все ли на местах.

— Служители, — сказал он, не поднимая головы от листа. — Который выпил, который сроду тупой. — Он поставил в листе значок. — Идите к своей черте, барин. Ваша пара вторая.

В прошлой жизни мне звонил приёмщик с дальнего склада и говорил, что у него на площадке что-то не так, а что именно — сформулировать не мог. Я отвечал ему ровно это же и был кругом прав по всем бумагам, потому что поставщик отгрузил в срок, а «что-то не так» в накладной не значится.

У поворота к черте стояла у канатов прислуга, и Софья стояла с кухонными, с краю, и смотрела не на плац.

— Софья Петровна.

Она подошла к канату.

— За ограду сегодня не ходите, — сказал я. — И своим скажите. По дорожке вдоль ограды тоже не надо, и за ящиками пусть не бегают, пошлют — пусть вдвоём.

Зачем — она не спросила. Спросила другое:

— До вечера или совсем?

— До вечера.

— Скажу, — сказала она и пошла к своим, и я услышал, как она передаёт это уже на ходу, без объяснений, тем голосом, каким на кухне говорят, что мясо сегодня не брать.

Я посмотрел вдоль дорожки в сторону ограды. Отсюда её было не видно за трибунами, и это, пожалуй, было к лучшему. Смотреть туда мне сейчас было нечем и незачем.

* * *

Караулов держал воду.

Шар с кулак стоял над его ладонью и медленно поворачивался. Слой в нём шёл ровно, кругом, без плеска — будто эту воду очень давно и очень аккуратно мешали в одну сторону. Он был из тех двоих, кто у листа не засмеялся во второй раз, и он же тогда посмотрел на роспись, отыскивая, что написано мелко. Единственный на курсе, кроме меня, кто читает мелкое.

Про Кушнерёва ему рассказали. Это было видно по тому, как он встал — просто удобно, без стойки, — и по тому, что смотрел он на свою воду.

Распорядитель начал счёт.

Я зашёл углом и встал на три шага. Он не сбился. Я встал на два — он не сбился и на двух, и тут мне стало нечего продать. Обваливать нечего, торопить некого; оставалось время, а время в этом круге ехало не в мою сторону.

Сто. Сто пятьдесят. Шар над ладонью поднялся выше и потемнел изнутри.

На трёхстах отдают или рассыпается само. Рассыпаться он не позволил.

Признака я не прочёл. Полное отдают не рукой — всем разом, и большой палец, и вес, и плечо уходят в одну долю, и читать там нечего. Я двинулся на полсекунды позже, чем следовало.

Задело краем — и краем оказалось