Герой поневоле - Николай Бирюздин

— Тогда я лежал бы у лекаря и считал бы это своей ошибкой в расчёте, — сказал я. — Расчёт был на приличие. Другого товара у меня нет.

Она не ответила и ушла к своим, и по дороге ни разу не обернулась. Лист, который я завёл на неё в сентябре, стал длиннее ещё на строку.

* * *

В перерыв двор ел под навесом, Академия ела где стояла.

Дед сидел на трибуне, там же, где с утра, и держал на коленях свою шапку. Рядом сидела Аглая и держала пирожок обеими руками. Дед ко мне не спустился: он поймал мой взгляд снизу и наклонил голову — коротко, один раз, как отвечают на рапорт. Больше мне от него ничего и не было нужно.

— Ты его в снег толкнул, — сказала Аглая, когда я поднялся.

— Не толкал. Он сам стал.

Она обдумала.

— А зачем он стал?

— Потому что ему было куда идти только назад.

Она приняла это, как принимают объяснение про подкову, и откусила от пирожка. Дед посмотрел на неё, потом на меня, и ничего не сказал. За два дня он не спросил у меня ни одного лишнего вопроса, а спросить их у него было о чём: почему о смерти сына написал внук, а не правление; откуда у внука руки прожжены до второй фаланги; на какие деньги этот внук будет держать чужого ребёнка, если своих у него три рубля. Он сидел с шапкой на коленях и ждал, пока я сам, и, надо полагать, готов был ждать до весны.

На плацу оставалась одна черта. Вторую затирали, и артель шла с лопатами по дальнему краю, ровняя. Ложа была полна с обеда; двор съехался за принцем, и на трибунах стало вдвое теснее. К третьему кругу все эти люди будут смотреть в одно место.

Стол с сукном стоял под ложей.

В кармане у меня лежали две кости и рубль сдачи с задатка. Буксир уходил вниз в понедельник, и в моей смете это называлось окном в двое суток, из которых прошли уже полторы.

Холода я больше не чувствовал. Это ничего не значило — у ограды я не стоял.

* * *

Роспись на третий круг вывесили в час.

Из шестидесяти четырёх осталось шестнадцать. Против моей фамилии стояла его — Кологривов, тот самый, с одной чёрной бровью через весь лоб, который у листа говорил громче всех и первым засмеялся в первый день. Месяц он объяснял желающим, что ставить на меня — ни чести, ни ставки.

Я стоял перед листом и считал не его. Я считал себя.

Проиграть надо было именно здесь. Не в первом круге и не вничью с Карауловым. Здесь, поздно, при всех, там, где этого ждут. Безмагический дошёл до третьего круга и на нём кончился — никто не станет искать умысла в том, чего ждала вся Академия. Способ у меня был один и лежал под ногами. Весь день я торговал шагами до черты и считал их по одному; сегодня я продам на один больше, чем нужно, и разницы не заметит никто — ни плац, ни распорядитель, ни тот, кто слушает у меня из-за плеча и не видит ни черты, ни моих шагов.

Дед сидел на трибуне и держал шапку. Анна сидела с рассвета. Аглая доедала пирожок.

Я взял перчатки и пошёл к черте.

Кологривов держал огонь. Огонь был крупный, в две ладони, стоял высоко и ровно, и сразу становилось понятно, откуда взялся месяц разговоров у листа.

— Считать будешь? — спросил он через черту, пока распорядитель отходил на мёртвую полосу.

— Буду.

— Считай, — сказал он. — Мне не мешает.

Мне это не понравилось, и не тем, что он не боялся. Он приготовился. Утром он ничего не приготовил бы. К часу дня ему пересказали и первое, и второе, и кто-то поумнее пересказал третье — что мальчишка читает руку, а не пламя.

Распорядитель начал счёт.

Я зашёл углом, встал на три шага и начал считать вслух вместе с ним. Огонь не повело. Кологривов смотрел не на свою ладонь, а на меня, поверх огня, и в этом было неудобство, к которому я не приготовился сам. Человек, который держит и при этом смотрит на тебя, не даёт себя читать.

Сто. Сто двадцать.

За его плечом, у дальнего края трибун, кто-то встал и пошёл поперёк ряда, толкая сидящих.

Сто пятьдесят. Сто шестьдесят.

Поднялся второй, у самого прохода, и тоже пошёл — и оба они шли поперёк рядов, как ходит человек, забывший, зачем поднялся.

Я сбился со счёта. Распорядитель считал дальше, ровно, а за спиной у него, у ложи, замолчали разом, будто там задули свет.

Двести десять, сказал распорядитель.

Пар пошёл у меня изо рта. Не от бега и не от мороза: воздух над плацем стоял тот же, что час назад, а дыхание сделалось видным, и заметил это не я первым. Огонь над ладонью Кологривова просел на треть ни с того ни с сего, и он опустил глаза на свою руку — впервые за весь заход.

У ложи закричала женщина.

Двор поднимался, скамьи шли назад, и в этом движении открылся проход, и в проходе стоял человек в пальто. Пальто было тёмное, городское, и снег вокруг него на три шага лежал без единого следа.

Между ним и ложей стояли двое с кафедры боевых. Тот, что при ложе, держал — при ложе держат всегда, посменно, для того их там и ставят, — и отдал сразу. Воздух ушёл коротко, полы пальто рвануло, за спиной у человека снесло с перил снег. Он не остановился и головы не повернул.

Второй не держал. Он поднял руку и начал набирать, и это было самое страшное, что я видел за весь день: человеку нужно триста счётов, а трёхсот счётов у него не было. Ни у кого на этом плацу их не было. Две сотни магов стоили сейчас ровно столько, сколько успели набрать до того, как это началось, и почти все они набрали ноль.

Второй шагнул вперёд и не договорил того, что начал говорить. Он просто перестал: встал и остался стоять, глядя перед собой, как служитель с пустым ящиком.

Третий не пошёл вовсе. Он стоял вполоборота к ложе и говорил быстро, и по губам было видно, что он говорит слова, а не отдаёт, и слова эти ничего не делали.

И плац не бежал. В том и была беда.