Герой поневоле - Николай Бирюздин

довольно. Воздух пришёл плотный, как вода из шланга под пальцем, ударил в бок и в плечо и повёз спиной вперёд, и я гасил подошвами по насту и не давал себе сесть, потому что сесть — выбытие, и рука — выбытие, и колено. Четыре расходных шага ушли разом. Пятый и шестой ушли следом.

Я встал пятками на извести.

Распорядитель смотрел не на меня — под меня. Полплаца поднялось. Наверху, на первом ряду, что-то уронили, и тот, кто уронил, не сел обратно.

Известь была под каблуками, и вся она была позади. Уйти от черты я мог теперь только на противника, и это простая геометрия: если тебя прижали к стене, товар спасают не отступая, а выходя навстречу приёмщику.

Караулов набирал заново. Я пошёл вперёд и на четвёртом шаге отыграл себе полтора.

И начал считать вслух.

Не громко. В ту же долю, что распорядитель, тем самым голосом, которым я три месяца считал чужие пламёна на «держании», — с той же ленцой к сотне и с тем же подъёмом к двум. Сто десять. Сто одиннадцать.

Плац это услышал раньше, чем понял. Караулов понял сразу, и в этом было всё дело: перед ним стоял не противник. Перед ним стоял сосед по паре, который считает и следит, не пляшет ли. Так с ним стояли три месяца. Так с ним, надо думать, стояли с шести лет.

Шар пошёл. Не сорвался — повело слой, и там, где вода ходила ровным кругом, встал рябой пояс.

— Двести десять, — сказал я. — Двести одиннадцать.

На двухстах тридцати он отдал.

Отдал раньше, чем собирался, потому что голос надо было чем-нибудь закрыть, а закрыть его было нечем. Счёт я знал лучше него — я его вёл — и ушёл углом за долю до. Вода прошла воздухом там, где меня уже не было, ударила в наст и подняла белую пыль, и пыль осела на извести.

Он стоял пустой посреди черты, я стоял в двух шагах, и на нас обоих смотрели две сотни человек.

Второй заход кончился. Оставался один, и я знал, чем он кончится, с ноября, когда читал порядок круга целиком, — и до этой минуты ни разу не примерил это на себя.

Заходов три. Если после третьего в черте всё ещё двое, из росписи выбывают оба.

Стой. Ходи вокруг, уворачивайся, тяни триста счётов — и нас снимут. Обоих. Кубка не будет, вручения не будет, руки его высочества не будет, дороги в сорок один шаг тоже не будет. И, что важнее всего, это не поражение, которое я выбрал. Ничья не пахнет замыслом. Её не заподозрит и тот, кто сидит у меня в голове и слышит, что делается вокруг. Пять минут стояния — и задача, над которой я бьюсь со вчерашнего вечера, закрыта. Дёшево, чисто, без объяснений.

Для меня это выбытие. Для него — «снят вничью с безмагическим, при дворе, при ложе».

Я знаю, во что превращается такое слово, приклеенное к человеку. Оно ходит с ним тридцать лет, входит с ним в ворота и не входит внутрь ограды, садится с ним за стол в нумерах и пишет в тетради «осечка». Позавчера я стоял над этой тетрадью, вчера мы его хоронили, а сегодня в третьем ряду сидела его дочь и ела пирожок.

Караулов набирал и смотрел на воду, и ему было семнадцать лет.

Распорядитель начал третий счёт, и я пошёл вперёд, потому что ничего другого делать не собирался.

Я подошёл на вытянутую руку и остался там.

Тридцать боёв за утро, и ни в одном никто не отдал в упор, хотя мог бы всякий. Я вывел это из бумаги ещё в ноябре, из того места, где запрещают огонь, воду и лёд. Круг учебный, калечить в нём не за что, — стало быть, есть граница, которой в порядке не написано, а держат её крепче написанного. Утром я эту границу увидел. Сейчас я встал на неё обеими ногами.

Полная отдача воды в упор по тому, кому нечем закрыться, — не победа. Это увечье при дворе, при ложе и при собственном отце на скамье.

Так я поставил свою жизнь на чужое приличие, отчётливо понимая, что делаю именно это. Другого товара у меня всё равно не было.

Он отошёл на шаг. Я пошёл за ним и снова встал на вытянутую руку.

Он отошёл ещё, уже понимая, и в этом «уже понимая» была вся его беда. Понимал он умом, а ноги делали то, что делают ноги человека, которому нужно расстояние. Шаг. Ещё. Никто на плацу этих шагов не считал — шаги в бою не считает никто, кроме того, у кого они единственная валюта. Я считал их с первого захода и вёл его туда, где наст утоптан в лёд, где нога поедет и где до извести ближе всего.

Двести с чем-то. Шар над его ладонью стоял уже полный.

Каблук нашёл известь.

Он это почувствовал — по звуку, наверное, там снег хрустит иначе, — остановился и посмотрел вниз, как посмотрел бы всякий. И пока он смотрел вниз, распорядитель поднял руку.

За весь бой я не коснулся его ни разу.

* * *

Трибуны не кричали. Они гудели, и гул был не тот, какой бывает после боя.

Протест подали прежде, чем я вышел из черты. Кто-то из старших боевого дома встал у судейской и сказал вслух то, что думала половина плаца. Круг есть показ дара. Дара показано не было, стало быть, не было и участия.

Регламент читали при мне. Читал третий распорядитель, немолодой, водя пальцем и не торопясь, и на слове «дозволяется» остановился сам, без подсказки.

— Дозволяется, — сказал он. — Не вменяется.

Старший сказал, что тогда следует внести поправку.

— К будущему году, — согласился распорядитель и закрыл стекло.

Караулов вышел из черты сам, не дожидаясь, пока позовут. Проходя, он остановился на полшага — ровно на столько, чтобы это не выглядело остановкой.

— Вы считали вслух, — сказал он.

— Да.

— Это подло.

— Да, — сказал я.

Он посмотрел на меня ещё секунду и пошёл дальше, и из всех, кто сегодня открывал рот на этом плацу, он один сказал вслух правду; легче мне от этого не сделалось ни на грош.

Ирина стояла там же, у прохода, и подождала, пока он отойдёт.

— Он бы вас не покалечил, — сказала она.

— Знаю.

— Вы на этом стояли. — Она смотрела, как всегда, в лицо. — Весь третий заход.

— Стоял.

— А если бы он был из