Герой поневоле - Николай Бирюздин

не жалел меня, и ему, судя по всему, в голову не приходило ни то, ни другое. Он дал мне сказать «не велю» и «утром» самому, дважды, и оба раза выслушал с тем спокойствием, с каким выслушивают уже известное.

— Вы понимаете, что он сделал, — сказал я. — Не за меня убил. За себя. Расчистил дорогу к телу, которое ему нужно целым, и убрал того, кто хотел это тело испортить. Дядя хотел меня убить, а тот хотел меня сохранить, и из них двоих сегодня выиграл тот, кто хочет меня сохранить. Я жив, потому что я товар. Меня берегут до отгрузки, как груз.

— Ты это знал в августе.

— Я это знал в августе словами. — Я посмотрел на свои руки; палец в пещере не болел, здесь ничего не болело, и это было единственное место, где не болело. — Сегодня я это увидел за столом.

— Да, — сказал Теодор. — Это разница.

Я рассказал ему про тетрадь, про «осечку», про конюшню и про то, что не знал имени. Он слушал. Про имя он спросил, и я сказал, и он повторил его один раз — «Аглая» — тем же голосом, каким в усадьбе повторял имена слуг, запоминая.

— Круг в субботу, — сказал он. — Дед завтра. Девочка в сенях, за стенами двухсот магов, там, куда её отец не мог войти. Ты это сделал за одно утро, и сделал правильно. Что ещё?

— Больше ничего.

— Тогда в тело. Спи. Завтра дилижанс.

Я шагнул в тело. Братья спали. За окном по плацу ходили с фонарём — достраивали трибуны, стучали до ночи. Тетрадь лежала во внутреннем кармане сюртука на стуле, и гвоздь рядом, и я лежал и думал о человеке, который тридцать лет вёл счёт и умер, не сведя его, — потому что баланс ему свели снаружи, одним росчерком, тем, кто счетов не ведёт.

Дядя был человеком. То, что идёт за мной, — нет. И оно только что убило за меня.

________________________________________________________________________________________________________

От автора: Открыл скачивание для друзей и подписчиков. Роман уже достиг довольно больших размеров. Так что, кому удобнее скачивать — милости прошу. Только не забываем приходить за продолжением, ставить лайки и писать комменты — это увеличивает энергию и желание продолжать у автора!

Наопминаю про наш тотализатор, без спойлеров: кто, по-вашему, этот «сосед» в голове Игоря — и чего он на самом деле хочет? Ставки принимаются в комментариях. Отвечаю всем; правильные догадки не подтверждаю и не опровергаю — но запоминаю. Самые активные комментаторы получат промокод на втрой том "Героя"

Глава 34. Круг первый

Буксир стоял под парами у нижней пристани и пара давал больше, чем требовалось, чтобы стоять.

Перевозчики сидели у мостков на лодках, перевёрнутых кверху днищем, и ждали льда. Я спросил, ходят ли ещё буксиры вниз. Тот, что смолил шов, не поднял головы и сказал, что ходят, пока идут, а вон тот, с трубой, — последний, и хозяин у него в будке.

Я шёл к будке и вёл в голове строку, что стояла с сентября с вопросом. Называлась она «деньги», и под вопросом лежала цифра, выведенная ещё в усадьбе, — рублей сорок за лодку, гребцов и чужое молчание. Против неё у меня было три рубля с копейками.

Машинист сидел в будке над чугунной печкой и грел руки, чёрные от масла до второй фаланги. Он выслушал вопрос и спросил, сколько мест.

— Одно.

— Место — два рубля. До Кривой Луки два, до низа те же два, дальше не хожу. Спишь на палубе, харчи свои. — Он повернул ладонь к печке другой стороной. — Порожняком идём, мне что ты, что кладь.

Я стоял и пересчитывал. Полгода я держал в смете позицию «побег», а покупать надо было «место на барже вниз» — разные артикулы, и цена у них разная в двадцать раз. В прошлой жизни я ловил на такой подмене поставщиков дважды в год. Себе эту науку прочесть забыл.

— Когда идёшь?

— В понедельник, с последними. — Он поглядел на реку, где у камней уже держалось тонкое сало. — Дальше зимую внизу, до весны.

Понедельник. Дверь получила срок, и срок был короче, чем я думал.

— Возьмёшь без бумаг?

— Бумаги в конторе. Мне без надобности. — Рубль вперёд, рубль на сходнях. Слово даю одно: пришёл к третьему свистку — идёшь. Не пришёл — не жди меня в декабре.

Я достал рубль. И, уже отдавая, услышал, как сам говорю:

— А если не одно место. Если два.

— С бабой, что ли?

— С ребёнком.

— Ребёнок — то же место, только шуму больше. — Он взял рубль, не глядя. — Три года ей?

— Шесть.

— Шесть — это уже человек, — сказал машинист. — Такая уже спрашивать будет.

Про то, что шестилетняя будет спрашивать, я не подумал ни разу. В ящике у меня стояли пять строк, и все пять были писаны на одного человека. Шестую я завёл там же, на сходнях, и оставил с вопросом, потому что закрывать её было нечем.

Спросить у Софьи было бы вдвое быстрее, но я не спросил. Один раз она уже спасла меня, не зная, что спасает, и вписывать её в дверь, которую строю для себя, я не стал.

Он сунул рубль в карман фуфайки и полез в будку, и меня для него больше не было.

* * *

На плацу с утра размечали известью, и к полудню обе черты лежали белые, а трибуны стояли под перилами. Ложу собрали отдельно, на помосте, с навесом от снега, напротив ближней черты — как в чертеже, который я запомнил в ноябре и не срисовывал.

От нижней ступени ложи до извести я насчитал сорок один шаг. Померил ещё раз, от края помоста, — вышло тридцать девять.

И на этом втором счёте у меня в голове что-то стало на место.

Сорок шагов — это не расстояние. Это время: полминуты для взрослого, которому никто не мешает, и минута, если приходится обходить людей. Мерил я не плац. Мерил, за сколько человек из ложи доходит до черты.

Теодор попросил эту цифру в ноябре, и тогда же — узнать, при круге судьи или в круге и кто тянет жребий. Ни одного вопроса про то, чем мне держать, когда держать нечем. Весь его список был про плац вокруг круга; я это отметил и дальше не пошёл, потому что не видел, куда идти.

Теперь видел. Шаги нужны тому, кто должен их пройти, а Теодор не ходит: