Герой поневоле - Николай Бирюздин

class="p1">— Отец пишет — к пятнице, — сказал он, садясь. — Дилижансом. В его годы двое суток на рессорах — это подвиг, и он его совершит, потому что я ему написал, что ты стоишь в росписи. Он не приехал бы на письмо от тебя. На моё — приедет. Он мне двадцать лет не отвечает, но читает.

— Я написал в воскресенье.

— Стало быть, два письма. Тем вернее. — Он подвинул мне пирог в бумаге. — Ешь. Он с капустой, хозяйка пекла, трактир тут только для виду.

Я взял пирог. Стакан стоял передо мной, и сахар в нём таял, и от него шёл пар. Я не пил и не отодвигал, и он на стакан не смотрел — ни разу за всё время, что говорил, и это было заметнее, чем если бы смотрел. Так поставщик не смотрит на ту строку сметы, где заложен запас.

— Про плац я тебе говорил, — сказал Мстислав. — За оградой стоял, в шестнадцать. А до ограды был север, про север я тоже говорил, в саду. Тебе, верно, надоело.

— Нет.

— Мне надоело. — Он повернул свой стакан в подстаканнике на четверть. — Я это рассказываю тридцать лет, и рассказ у меня гладкий, ты заметил. В саду заметил, я по лицу видел. Одной графы в нём нет.

Я молчал. Пирог был тёплый, с капустой, и я его ел, потому что в пироге аптеки не было — аптека была в двух кусках сахара, в моём стакане, и таяла.

— Затея была моя, — сказал он. — Ростиславу было тринадцать. Он читал «Землеописание», потому что читал я, и хотел на север, потому что хотел я. Я его вёл. Он бы за мной пошёл и в прорубь, отец правильно говорит. Не знаю, говорил ли он тебе.

— Говорил. В первый вечер.

— Он всем говорит. Это у него вместо ремня — молчать при мне и говорить остальным. — Мстислав смотрел в свой стакан. — Вернулись. Ему всыпали, мне отняли пальцы. И с тех пор я считаю, племянник. Я считаю тридцать лет, и у меня в этом счёте выходит, что за двоих заплатил один, и второй остался цел, и от второго родился ты, а от меня — она. Отец тебе, верно, сказал, что я это знаю. Знаю. Считаю.

Он сказал это ровно, как говорят про урожай, и трость у притолоки стояла, и рука, которой он держал стакан, лежала на столе ровно. Дальше он ничего не прибавил. Я ждал, что прибавит, — про дом, про очередь, про заповедь, — и он не стал. Он положил счёт на стол, весь, и не сказал, что с ним теперь делать.

Мне нечего было ответить. За десять лет переговоров у меня были заготовлены слова на всякий случай — на отказ, на рекламацию, на человека, который признал брак и ждёт, что его добьют, — и ни одна из этих заготовок не подходила к человеку, который сидел напротив без трости и не смотрел на стакан. Я обнаружил, что придвинулся к столу. Отодвигаться было глупо, и я остался.

Дверь ударила о стену.

Она вбежала так же, как через плац, — с разбега, в одном платье, и заговорила ещё с лестницы.

— Папа, у хозяйки сахар кончился, она сказала у тебя взять, а у тебя есть, я видела…

Она увидела сахарницу и увидела мой стакан. Стакан был ближе. Она пошла к нему, уже протянув руку, уже говоря «дай попробовать», и стакан в подстаканнике она взяла бы двумя руками — он был ей велик.

Мстислав ударил по стакану ладонью.

Не смахнул — ударил, наотмашь, через стол, всем корпусом, так, что стул под ним отъехал и трость у притолоки качнулась. Стакан вылетел из подстаканника, ударился о печь и разошёлся по полу с кипятком и сахаром, и подстаканник катился ещё, когда всё уже кончилось. Она стояла с протянутой рукой. Кипяток не долетел до неё на пол-аршина. Он это увидел. Я увидел это по его руке — из неё ушла сила, и она так и осталась лежать на столе, на газете, там, куда упала.

— Горячий, — сказал он. — Обваришься. Иди к хозяйке. Сахар возьми.

Голос у него был прежний, поставленный. Только сахарницу он подвинул к ней не той рукой.

Она посмотрела на осколки, на меня, на него. Взяла из сахарницы два куска, зажала в кулаке, как зажимала гвоздь, и пошла к двери, и в дверях обернулась.

— Папа, а завтра к лошадям?

— Завтра, — сказал Мстислав, не оборачиваясь.

Дверь закрылась. Шаг пошёл вниз — лёгкий, через две ступени.

Мы сидели над полом в осколках. Пар от кипятка сошёл с половиц быстро, а запах остался — чай и что-то ещё, чего в чае не бывает, горьковатое, аптечное. Я на него не показал. Он на него не показал тоже.

— Машинист — ваш? — спросил я.

— Мой. — Он не спросил, откуда я знаю. — Шестьдесят рублей. Машина в залог, залог пропал — он её о столб разбил, дурак, и сбежал, я его больше не видел. Ты ведь стоял тогда у телеги. Мне рассказали: стоял племянник у телеги и смотрел на канаву.

— Стоял.

— Кто тебя оттолкнул?

— Не знаю, — сказал я, и это была правда — из того сорта правды, которым отвечал Теодор.

Он посмотрел на меня в первый раз за вечер прямо, и что-то у него в лице сдвинулось на волос, как у деда над девочкой в усадьбе. Потом он потянулся за тростью, не встав, — достал её со второго раза — и положил поперёк колен.

— Отцу скажешь?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю, — сказал я во второй раз, и это тоже была правда. Дед сказал мне в сентябре: род, на который покушаются, снимают со списков без всякого дяди. Это была причина, и она годилась, и я бы ею воспользовался, если бы дядя спросил ещё раз. Он не спросил. Он сидел с тростью на коленях и смотрел на осколки у печи, и то, что я ему не сказал, было длиннее того, что сказал.

Я встал. Пирог в бумаге остался на газете, надкусанный; сахарница стояла на тетради, углом из-под газеты на два пальца.

— Она спросила про лошадей, — сказал я от двери.

— Слышал.

— Завтра сводите.

— Свожу, — сказал Мстислав. — У меня, племянник, это единственное, что я делаю без осечки.

Я вышел. На лестнице пахло хозяйкиным пирогом, и снизу, из-за двери, слышался её голос — она рассказывала кому-то про сахар, подробно, с самого начала.

* * *

Обратно я шёл теми же фонарями, и