Герой поневоле - Николай Бирюздин

Я шагнул в тело. Братья дышали в два носа. Большой палец под подушечкой ныл — ровно столько, сколько положено ныть работе, которую сделал себе сам. Клок армяка остался на гвозде за сараем. Доска, надо полагать, уже висела на месте.

Глава 31. Один заряд

Весы вышли из лучины, нитки и двух бумажных кульков.

Лучину я взял с растопки у печи в коридоре, нитку выпросил у истопника под предлогом оторванной пуговицы; предлог был чистой правдой — пуговицу я оторвал сам, четвертью часа раньше. Посередине лучины села петля, по концам, на нитках, — кульки. Первое коромысло я уронил вместе с кульком в сундук, на «Начала», и собирал окалину с переплёта на бумажку четверть часа, по крупинке, проклиная собственные пальцы шёпотом и по-русски. Второе вышло ровнее. Оно качалось от дыхания, и я подвесил его внутри открытого сундука, к крышке, и дышал в сторону.

Части — не золотники. Это я разобрал ещё в пятницу, над ведомостью. Окалины три части, железы часть, а в чём эти части — в золотниках, в фунтах, в напёрстках, — Константин не писал, потому что писал для себя. Для весов с кульками оно и неважно. Отвесь железу, уравняй, отбери окалину трижды по тому же весу — и части сойдутся сами, в какие единицы их ни переводи. В прошлой жизни я видел, как встала линия, когда унции перевели в граммы через голову. Здесь переводить было не через что, и это оказалось надёжнее.

Против кульков нашлась и поверка. Кусок «удар» был взвешен у старика до золотника, и вес его стоял в клеёнчатой тетради над моей росписью. Я положил кусок в один кулёк, отвешенную железу в другой и посмотрел, насколько разойдутся, — разошлись на волос, и волос этот я знал по тетради наперёд. Весы из лучины показывали правду. Хоть что-то в этой комнате проходило поверку с первого раза.

Окалину я перетёр в пыль ещё с вечера, между двумя листами бумаги, донышком кружки. Тёрлась она нехотя и пылила серебром на сгибы листа, и серебро это стоило две копейки за всё, о чём я себе напомнил дважды.

Железу Софья вынесла утром к чёрному ходу кухни, в тряпке, обложенную колотым льдом. На крыльце пахло хлебом и щами сразу, из кухни кричали про воду, и никому не было дела до подручного у двери. Свёрток был тяжёлым ото льда и жёг ладонь холодом сквозь тряпку.

— До полудня, — сказала она. — Дальше лёд сойдёт, а вода ей нельзя.

— Знаю. К полудню будет в воске.

— Соль я стряхнула. — Она уже поворачивалась к двери. — Срез не мочите. И часть режьте от толстого края, тонкий у неё слабее.

Про толстый край не писал ни Константин, ни автор «Начал». Это знали на льду за мостом и в прачечной при леднике, и больше, судя по всему, нигде. Я донёс свёрток до комнаты под полой, положил в сундук к весам и пошёл на утренние часы — отсидел их, глядя в доску и считая не то, что на доске. Преподаватель арифметики дважды похвалил меня за прилежный вид, и второй раз — с подозрением.

Братья ушли в баню по субботнему расписанию, с вениками, на два часа с лишком, и звали меня с собой; я сослался на чтение, и это даже не было ложью — читать сегодня предстояло много, правда, не глазами. Дверь я подпёр стулом. Не от воров — от вежливых. Стучали у нас редко, входили сразу, а сегодня входить не надо было никому.

* * *

Свеча горела на столе, на блюдце, и над свечой, на проволочной рогульке от банки, стояла жестяная крышка с воском.

Порядок я держал в голове, а не на бумаге. Запись Константина лежала в сундуке, но в неё я не заглядывал с четверга — ночь на пятницу ушла на то, чтобы прочитать её вслух Теодору и услышать в ответ одни вопросы, короткие, по одному, пока порядок не стал моим. Днём Теодор молчал, как молчал все полгода. Сегодня спрашивать было не у кого, и это было правильно — вещь, которую собирают, оглядываясь через плечо, собирает тот, кто за плечом.

Воск сошёл в лужицу быстро и пах ладаном — церковная лавка другого не держала. Я всыпал окалину и мешал щепкой, пока серебро не разошлось без комков. Крышку снял с огня — по записи, реагент клали в снятое, в тёплое, огня ему не полагалось.

Железа на срезе была тёмной и на холоде стояла колом. Часть я отрезал от толстого края — как велели на кухонном крыльце, — взвесил против окалинных кульков и стал растирать в бумажке черенком ложки. Растиралась она плохо, застывшая на льду, и греть её было нечем. Не над свечой же — свет ей вреден не меньше воды. Я сунул бумажку за пазуху, под рубаху, и сидел так, глядя на свечу, минут пять, пока холодное на груди не стало просто прохладным. В прошлой жизни я точно так же грел за пазухой аккумулятор от шуруповёрта на зимнем дворе, и тогда это тоже помогло, и смеяться было тоже некому.

Остальная железа ушла обратно в лёд, в тряпку, в сундук. Что с ней делать после субботы, я не знал; выбрасывать вещь, за которой ходили за мост, рука не поднималась, а держать её дальше было незачем. Строка на послезавтра.

Растёртую часть я вмешал в тёплое — щепкой, с края, понемногу. Паста взялась не сразу. Сперва серебро и железа жили в воске врозь, крупой, и я мешал, считая обороты, и на четвёртом десятке крупа пропала. Паста стала цветом в старое серебро, чуть тёплая, вязкая, и от неё шёл слабый дух — не воска и не ладана, а чего-то звериного, дальнего, отчего в комнате на минуту сделалось не по себе. Оттенок, надо полагать, пахнет. В книгах об этом тоже не писали.

Легла она в канал кольцом у выхода, у самой кости, — щепкой, в три прохода, и после каждого я смотрел на просвет, ровно ли село кольцо. Середина канала осталась пустой. Там не держит, проверено трижды, и не мной.

Дальше шла жила.

По записи она шла от камня к выходу в четверть оборота, не внатяг и не слабо — «не струной и не верёвкой», писал Константин, и я неделю гадал,