Герой поневоле - Николай Бирюздин

чугунного столба перед въездом. За мостом столбы были деревянные, с масляными фонарями, и первый же стоял с закопчённым стеклом и целым фитилём. Дальше шли ряды. Рыба лежала на досках, под досками — лёд в опилках, и от опилок на холоде шёл пар. Корзины и вправду несли тяжелее, чем полагалось по рыбе, которая в них лежала сверху. Я смотрел, как несут, потому что мне велели смотреть под ноги, а корзины шли как раз на уровне ног. В прошлой жизни на всяком рынке была такая граница — у нас она проходила по асфальту. Там, где он кончался, кончались и накладные, и дальше принимали по слову и по весу на глаз.

Софья здесь ходила иначе. Не быстрее и не медленнее — она ходила так, что на неё не смотрели. С бабой у второго лотка она поздоровалась, и «здрасьте» вышло у неё на слог короче, чем в Академии. Баба ответила ей по имени. Я шёл за ней на шаг сзади и молчал, как обещал, и молчание давалось легко: мне здесь и сказать было бы нечего.

Переулок к старому валу отходил от рядов сразу за коптильней. Софья свернула в него не оглядываясь, и я за ней. Фонари стояли через двадцать шагов, три подряд, и стёкла у всех были целые, и масло, надо полагать, тоже. Днём они не горели и не гасли — просто стояли. Собак в переулке не было ни одной.

Переулок выходил к воде. Сходни, на которых нашли беспамятного, я узнал без указки — у самого берега, среди вытащенных на снег лодок; одна лодка стояла на воде, с шестом, и в ней никого не было. Ниже по течению дымил буксир, тот же или такой же. Я посмотрел на него ровно столько, сколько смотрят на дым, и Софья повернула от воды к воротам.

Ворота были те, что она описала в библиотеке, и сторож был тот. Глаз у него остался левый; правый закрывала кожаная нашлёпка на шнурке, и он стоял в калитке с багром, как стоят с метлой.

— К хозяину, — сказала Софья. — Прачкина дочка. Со второго двора, с коптильни.

— Там прачек много.

— А сидела на крыльце одна.

Он посмотрел на неё дольше, чем смотрел на корзину, и отступил. Под навесом во дворе лежал штабелем лёд в опилках, укрытый рогожей, и от него тянуло холодом сильнее, чем от реки. У погреба стоял второй, в тулупе, без багра, и делал вид, что колет дрова. Сторож закрыл за нами калитку, и я услышал, как пошёл засов.

* * *

Скупщик сидел в тёплой каморке при погребе, и на столе у него стояли аптекарские весы — такие же, как у старика, и это было первое, что я здесь узнал.

Второе я узнал, оглянувшись на дверь. Дверь была одна, в сени, и в сенях остался тот, что колол дрова, и колол он их теперь, судя по звуку, не дальше порога.

Лет ему было за пятьдесят. Руки — красные, от льда, лицо — из тех, что запоминаются, и после субботы я отметил это раньше всего прочего. Он посмотрел на Софью, потом на корзину, потом на меня, и на мне остановился.

— Чего несёте?

— Не несём. Берём, — сказала Софья. — Железу.

Он ждал, и ждал от меня.

— Осеннюю, — сказал я. — Свежую. Иного не брать.

Он взял со стола гирьку в золотник, подержал и положил обратно, ровно на то место, где она стояла.

— Так один говорил, — сказал он. — Давно. — Пауза. — Ты чей?

— Ничей.

— Мой, — сказала Софья. — Подручный при мастерской. Я привела, я и отвечаю.

«Так один говорил». Я не спросил кто. Здесь не спрашивали «кто» — я понял это по корзинам, — здесь спрашивали «чей», и на «чей» я ответил единственным словом, которое мне разрешили. Про того, кто говорил давно, у меня в сундуке лежал пакет, и пакет мог подождать до ночи.

Скупщик поднялся, спустился в погреб и вынес доску. На доске в опилках лежали три железы, каждая с кулак, и на срезе у всех трёх стоял свежий красный.

— Обмойте, — сказала Софья.

— Чего?

— Обмойте. Ковш вон.

Он не двинулся. Тогда она взяла ковш сама, зачерпнула из кадки в углу и полила все три. Ковш в её руке он, судя по лицу, видел на этом столе впервые. С двух срез сошёл в опилки бурой водой, и под ним осталось серое, а третья держала цвет и после второго ковша. Она была меньше первых двух на треть.

— Эта с первого снега, — сказал скупщик, не оправдываясь. — Медведь уже к берлоге шёл, что нагулял — то в ней и есть. Осенних нет. Осенние в конторах, и ты это знаешь, прачкина дочка.

— Знаю. Рубль семьдесят.

— Два с полтиной.

— Рубль семьдесят. Две из трёх у вас крашеные, и я не считаю, сколько таких вы за неделю отдали под свежие.

Он посмотрел на неё — впервые на неё, не на корзину.

— Прачкина дочка, — сказал он. — Выросла.

— Рубль семьдесят, — повторила Софья.

Мелочь я выложил на стол пятаками и гривенниками, столбиком, как приучил себя у торговки, и он не пересчитал — сгрёб ладонью в ящик и задвинул ящик коленом. Железу он завернул в мокрую тряпку, обложил опилками, сверху прикрыл соломой и положил в корзину сам.

Из трёх рублей с копейками у меня осталось рубль тридцать. Третья ведомость, та, что про ящик, стала на строку короче — в графе «деньги», которую я и без того не умел заполнить.

— Как держать? — спросил я. — Чтобы дольше двух недель.

— Кто тебе сказал про две недели?

— Книга.

— Книга. — Он повторил это в сторону печки. — В книге лёд лавочный. Держи в соли и во льду, на свет не выставляй и больше не мой ни разу — воду она не любит, ты видел. Три недели даст. Больше — никто не даст.

Я запомнил. Так в прошлой жизни говорили хорошие поставщики про то, чего нет в спецификации, и такие слова я ценил дороже скидки.

— А теперь другое. — Он сел. — С товаром без имени от меня не выходят. Я не контора, но и не лавка. Прачкина ты дочка или не прачкина, а его я вижу первый раз. Кому несёт?

За дверью, в сенях, скрипнула половица — второй, с дровами, дров не колол.

— Себе, — сказала Софья. — Он и несёт, он и жжёт. Покажи руки.

Я показал ладони. Жжёные, старик их таких видел сто. Скупщик глядел на них