Герой поневоле - Николай Бирюздин

я вынул из старой дощечки шилом, поддев за канавку. Дощечка отдала его нехотя — посадка держала с сентября — и осталась лежать пустой, с тремя усталыми шариками на жиле, первая вещь, которую я собрал в этом мире. Сентиментальничать над ней я себе не позволил, зато отметил, что рука, вынимавшая камень, сделала это медленнее, чем требовалось.

В кость камень вошёл с лёгким натягом; обломок жилы с отожжённой петлёй — свежей, сегодняшней — я приладил от камня к выходу голым, без пасты и без кольца. Унимающего этой вещи не полагалось. Жила в ней сгорит на первом же разе — сплошной нитью, как горела на пробе «с отдачей», — и, пока будет гореть, камень отдаст весь свой свет разом, в дыру, одним белым куском.

Полыхнёт и умрёт. Вещь ценой в гривенник, если считать с работой костереза, и в четверть часа, если считать работу мою.

В прошлой жизни у нас на складе это называлось выставочным образцом — то, что кладут на видное место, чтобы смотрели туда. Больше я про неё ничего не стал думать словами: у второй вещи было одно назначение — на всякий случай, и случай я не стал называть даже себе. Костерезов гривенник я вписал расходом, самым дешёвым во всём списке и самым тёмным для всякого, кто стал бы читать его без меня.

Обе легли в сундук рядом, на холстину, устьями врозь. Замок я запер, подёргал дужку и успел убрать блюдце со свечой до того, как братья вернулись из бани — красные, добрые и пахнущие веником на всю комнату.

— Ладаном пахнет, — сказал младший, потянув носом.

— Свечку жёг. Читал.

— В субботу-то, — сказал старший с уважением, и разговор на этом кончился, потому что после бани у них полагался сон.

* * *

— Хрустнуло в четверть второго, — сказал Теодор. — Потом ты молчал восемь минут. Я считал.

Он стоял у стены, и мгла по краям пещеры лежала как всегда.

— Жила, — сказал я. — Брак волочения, перекал под матовой полосой. Лопнула на загибе, у камня.

— И ты грел её над свечой.

— Отжёг. Сперва обломок, проверил на дощечке, потом конец рабочей. — Я сел на камень. — В книгах про отжиг жил нет ничего. Если я сегодня сделал глупость, узнаю я об этом в самый неудачный момент из возможных.

— В моё время это делали, — сказал Теодор. — Не над свечой — в горне, и звали иначе, но делали. Жила не медь, ей это тяжелее даётся, а даётся. Твоя дощечка сказала тебе правду. — Поля шляпы качнулись. — Спрашивай дальше, у тебя стопка.

— Паста. Треть меры при половинном оттенке. Я посчитал: один раз. Считал по-складски, вниз. Есть способ посчитать точнее?

— Есть. Выстрелить. — Он сказал это ровно, без насмешки. — Других нет. Твоя цифра верная: один. Может быть, полтора, но полтора выстрела я бы на твоём месте в смету не ставил.

— Не поставлю. — Я смотрел на него снизу, с камня. — Один заряд. Второго не будет. Значит, сделаю так, чтобы хватило одного.

— Как?

— Ещё не знаю. Знаю, от чего считать. Кто стреляет один раз, не стреляет первым попавшимся образом — он готовит место, время и чужую ошибку. Место мне назначено, время тоже. Остаётся ошибка.

— Чья?

— Того, кто придёт. — Я подумал. — Это пока вся мысль. Ей два дня, она сырая.

— Сырое не показывай никому, и мне не надо, — сказал Теодор. — Досушишь — принесёшь.

— Вторую вещь я тоже слышал, — сказал Теодор. — Гривенник и четверть часа. Ты не спросил о ней ни слова.

— И не спрошу. Она не по вашей части.

— Не по моей, — согласился он, и мне послышалось в этом что-то отдалённо похожее на одобрение — насколько оно вообще у него бывает. Он отступил от стены на шаг, что означало конец разговора, и остановился на полдороге. — Полгода назад ты не умел зажечь дощечку. Теперь у тебя в сундуке вещь, которой в этой империи нет ни у кого, потому что её никто не собирал. Теперь ты готов.

— К кругу?

— И к кругу, — сказал Теодор. — Иди в тело. Свечу больше не жги, у тебя их выдано под счёт.

— Неделя, — сказал я, вставая. — Что в ней?

— Твоя ведомость при тебе, не при мне. — Поля шляпы качнулись. — Кость никому не показывай, старику первому. Он спросит «для чего» — а на эту вещь у тебя нет длинной строки.

— Не покажу. Пятно на кости — от пасты, у устья, — сотру завтра. И запись уберу под лист.

— Утром сотри. — Он уже стоял у стены, спиной. — Иди в тело. Свечу больше не жги, они у тебя под счёт.

Я шагнул в тело. Братья спали крепко, по-банному. В сундуке под замком лежали рядом две кости с мясного ряда — полтора фунта на один раз и гривенник на один взгляд, — и ключ на шнурке холодил грудь там же, где утром лежала железа. К полудню она была в воске. Я успел.

Глава 32. Гвоздь

Записку принёс подавальщик с кухни, в среду, между арифметикой и мастерской.

Бумага была казённая, с водяным гербом правления, и сложена вчетверо, по-служебному. Внутри — шесть строк тем же поставленным почерком, каким в усадьбе была подписана книга расходов за прошлый год. «Племянник. Пока отец не приехал, зову к себе, по-родственному, отужинать. Нумера над скобяной лавкой, у съезда, третий этаж, спросить чиновника из правления. К семи. Добытчица про тебя спрашивала. М.»

Я прочёл её дважды и оба раза остановился на «по-родственному». В прошлой жизни приглашение к поставщику на ужин никогда не бывало про ужин. Про ужин бывает у родни, а тут родня и поставщик сошлись в одном лице, и я стоял в коридоре с казённой бумагой в руке и считал, какая из двух половин зовёт меня к семи.

Считалось так. За стенами — город, в городе — ни одного мага, и в декабре темнеет в пятом часу. Тот, кто ходил за мной в сером пальто, строил новый вход с той субботы у скобяного, и сколько ему на это надо, знал только он. Дядя за столом — угроза, которую можно записать в ведомость; тот — нет. Это Теодор сказал мне в августе, и с тех пор я не нашёл, что возразить.

Зато у меня был гвоздь.

* * *

У ворот я снял перчатку и достал его из внутреннего кармана.

Сторож в будке пил чай и на меня не смотрел. Гвоздь был рыжий, подковный, с