Герой поневоле - Николай Бирюздин

сейчас, ни через час, ни через сутки. Слово это годилось на «принца рядом нет». Точно так же оно годилось на «принц рядом, и мне нужно, чтобы ты встал», и с этой стороны мглы одно от другого не отличалось ни одним признаком. Я знал, кто ещё сегодня стоял перед двумя вещами, которых нельзя различить, и что он сделал. Он ушёл от той, что светила, и подошёл к той, что молчала. Полгода я вёл поставщику учёт, и за полгода он не солгал мне ни разу, и ровно поэтому его «иди» стоило столько же, сколько любое его слово о себе. Проверить его я не мог никаким способом, и это было единственное, что я знал наверняка.

Я встал.

Костёр погас раньше, чем я успел это заметить, — не прогорел, а перестал быть, вместе с рогатинами и бутылкой. Стакан в моей руке исчез из ладони так, что пальцы сомкнулись на воздухе. Хмеля не было никакого; я был трезв, как трезвы бывают в шесть утра перед приёмкой. Похмелья, стало быть, тоже не будет. За полбутылки хорошего коньяка это выходило обидно.

Теодор стоял у стены и не подошёл. Мгла лежала там, где лежала полгода, — низко, по краям.

Я подошёл к камню и положил ладони на голову тому, кто на нём лежал. Ладони знали дорогу сами.

* * *

— Лучшие лекари империи, — сказал женский голос совсем близко, и в нём стояла та сухая ровность, при которой люди начинают глядеть в пол. — Пятеро. Придворные. А для человека, который только что спас наследника, сделать ничего не можете.

Голос я узнал не сразу — ему полагалось быть на плацу, в первом ряду, под рукой дамы в сером, а не над моей кроватью. Ответил ему мужской, немолодой, что сделано всё, что дозволяет наука, и что мальчик просто спит.

Я открыл глаза.

Надо мной было лицо Софьи. Мокрая тряпка прошла по моему лбу, по щеке, вернулась ко лбу, и Софья при этом смотрела не на тряпку, а мне в глаза, и рука у неё не остановилась. Она первая увидела, что я смотрю. Она ничего не сказала.

За ней, чуть дальше и вполоборота, стояла Анна. Стояла она у самой кровати, ближе, чем полагается стоять у постели постороннего человека, и обе руки держала на верхней перекладине спинки, одну поверх другой. Руки лежали на дереве. Ко мне ни одна из них не двинулась, и по тому, как они лежали, было понятно, что и не двинется.

С другой стороны, слева, кто-то листал книгу быстро и не по порядку. Это была Ирина — сидела на краю чужого стула с толстым учебником на коленях, подол форменного платья в снегу, волосы выбились, и она этого не замечала. Страница нашлась.

— Вот. — Она прижала строку пальцем. — Заклинание пробуждения. Из простых.

И подняла руку над кроватью.

— Не надо!

Софья сказала это громко, громче, чем прислуга говорит при принцессе, и все, кто был в палате, обернулись к ней. Она стояла с тряпкой в руке и смотрела на Ирину, и рука с тряпкой у неё чуть дрожала, а голос нет.

— Он очнулся.

Ирина опустила руку. Она посмотрела на меня, потом на Софью, потом опять на меня, и учебник у неё на коленях закрылся сам, без её участия.

Старший из лекарей — седой, в придворном кафтане, тот самый, что отвечал Анне про науку, — протиснулся между Ириной и кроватью, взял моё левое запястье двумя пальцами и стал считать вслух, шёпотом, глядя на часы в другой руке. Он досчитал до тридцати, и мне стоило усилия не считать с ним. Потом он отпустил руку, сказал «слаб» и «оставить в покое», и ни то ни другое не относилось ни к кому из тех, кто стоял вокруг. Из всех, кто стоял вокруг, одна она всё это время смотрела мне в лицо, и одна она видела, что я смотрю в ответ. Мне подумалось, что за такую внимательность ей полагалось бы прибавить к жалованью, и что говорить это вслух я не буду.

Правая рука у меня лежала поверх одеяла, перевязанная от запястья до пальцев чем-то белым и плотным. Кто накладывал, я не видел. Софья, протирая мне лицо, до руки не дотрагивалась ни разу, и я это заметил только теперь.

— Его высочество… — начал я. Голос вышел ниже, чем я ждал.

— Он сам рвался быть здесь, — сказала Анна. Руки на перекладине не двинулись. — Лекари его уложили: после болезни он ещё слаб, а сегодня… — Она не договорила. — Но я пообещала брату, что позабочусь о вас. Вот я и забочусь. — Она чуть повела головой в сторону двери. — Внизу двор. Человек двести, и ни один пока не решил, что говорить, — ждут, что скажет отец. Отцу доложили. Вы поспали ровно столько, чтобы это успело дойти до него и вернуться обратно.

Принца в палату не пустили. Это я отметил и положил туда, где у меня лежало всё сегодняшнее, чего нельзя было ни проверить, ни спросить. Спросить, коснулся ли он меня на плацу, я не мог — ни у неё, ни у кого, — и потому не спросил.

Они стояли надо мной с трёх сторон. Ирина слева, с закрытым учебником, наклонившись ниже, чем сидела; Софья прямо над лицом, с тряпкой; Анна у изножья, ближе всех и не касаясь ничего, кроме дерева.

Лица были три. Ниже лиц, там, куда шестнадцатилетнему смотреть не полагается, а тридцатидвухлетнему тем более, было три пары грудей, и все они нависали надо мной — в сукне, в полотне и в форменном платье Академии, — и мне было решительно некуда деть глаза.

Кажется, впервые после переноса я подумал, что в моём положении есть и положительные стороны.

________________________________________________________________________________________________________

От автора. Нет, это ещё не конец тома, как вы могли бы подумать. Сегодня вечером ждет ещё одна глава. А завтра — эпилог, который заставит посмотреть на многое иным взглядом.

Но уже можно написать в комментариях свои впечатления от романа. А можно просто поставить лайк — добавить плюсик в карму и к репутации на сайте и послать автору послание, что он не зря старался.

Глава 39. Новая жизнь

Поднос она поставила на лекарский стол.

Стол этот я разглядел только теперь, при дневном свете. Узкий, на гнутых ножках, с бортиком от склянок — его придвинули к кровати ночью, пока меня не было, и с тех пор он стоял