Герой поневоле - Николай Бирюздин

мне, — и тело его легло раньше, чем эти руки до него дошли. Он думал, что успел. И успел. Полгода мальчик сторожил дверь, о которой я ему не сказал ни слова, а вчера закрыл её собой, на глазах у двора, и лёг на снег с чувством исполненного долга. Потом он пришёл сюда и накрыл мне стол с пламенем без жара и выпил со мной коньяк без вкуса, и я поднял стакан, потому что он заслужил, чтобы за него подняли. Сторожил он хорошо. Сторожил не ту дверь.

Я ему об этом не скажу. Мне не нужно лгать, чтобы он не узнал; достаточно не отвечать на вопрос, который он не задаст. А он не задаст. Он слишком хорошо считает, чтобы спросить о том, на что ответ придёт — как он это называет — сортом.

* * *

Когда-то я был велик.

Это не хвастовство, это опись. Армии, которые шли под моими знамёнами, не знали ни страха, ни голода, ни сна; их вели лучшие полководцы, каких носила земля, — я поднимал их из могил по одному, и они помнили всё, что умели при жизни, и служили мне, потому что иначе не умели. Мир за миром ложился к моим ногам. Я не считал их. Считать — это для тех, у кого мало.

Но и у чёрных магов бывают чёрные дни. Те, кого называли Светом, забыли распри и сошлись, и моя империя легла в один год — не от силы врага, а от того, что слишком многое держалось на одном. Меня не убили. Убить меня они не сумели бы, и они это знали. Они сделали хуже. Тело моё положили в склеп, склеп заперли так глубоко, что над ним успели вырасти и рухнуть три города, и позаботились, чтобы я не поднялся тем же способом, каким поднимал других. Имя моё стёрли. Со стен, с камней, из книг — отовсюду, где оно было выбито; на месте его теперь пустота, и по этой пустоте только и можно понять, что там что-то стояло.

Тело моё лежит там до сих пор. Это единственное, что я знаю о нём наверняка.

Но дух — иное дело. Дух нельзя запереть камнем; можно только сделать так, чтобы ему очень долго некуда было идти. Я шёл. Лет не считал, но знаю, что за это время имена моих врагов стали легендами, а легенды — сказками, а сказки забылись, и помнят их теперь только самые древние старики, и то смутно, и то не те. Потом я пробился. Наружу, в то, что лежит между мирами, где нет ни верха, ни низа, ни тепла, — и там я провёл ещё десятилетия, потому что искать надо было не спеша.

Я искал тело.

Совместимое, молодое, с кровью, которая держит силу, и с душой, которая держится за тело слабо, — таких мало. Нашёл. Переход я рассчитал по правилам осады — положение звёзд, ход планет, приливы эфира, астральные токи, что раз в столетие ложатся нужным образом. Всё было учтено, до мелочи.

И в тот самый миг, когда дух мой уже летел, ни на что не глядя, туда, где его ждало приготовленное тело, — какой-то жалкий деревенский колдун встал над умирающим мальчишкой и начал обряд призыва души. Кривой старый обряд, из тех, что читают по книге, купленной у другого такого же. Он даже не знал, что тянет. Он тянул.

И я угодил сюда. В тело, в котором сила не держится вовсе, и которое я ношу с тех пор чужим сапогом — не по ноге и снять нельзя. Рядом со мной в это же тело втянуло ещё одного, чужого здесь не меньше моего, и мы оказались двое там, где тесно одному.

Полгода назад я счёл это концом, и в первую ночь, когда мальчишка стоял передо мной голый и перепуганный и думал вслух на языке, которого здесь никто не знает, я не увидел в нём ничего, кроме помехи. Я ошибался, и такое бывает и со мной, только редко.

* * *

Мальчик лежит и не слышит, и я могу сказать о нём то, чего не скажу ему.

Из того, что умею я, он не умеет ничего — не поднял бы и мыши. Зато ему дано то, чего мне не было дано никогда: сделать нужную вещь из того, что есть, а не из того, что нужно. Вчера тварь шла к нему через плац, и мальчик продал ей не удар, а неотличимость, за гривенник. Мне бы такое не пришло в голову. Я сделал бы вещь настоящую, и меня бы взяли. Я слышал, как она сказала «мой», и знаю, кто это. Она вернётся, потому что таким ходить больше некуда, и это мне подходит: пока она ходит за его кровью, ему нужен я. Не как учитель. Как тот, кто знает, где лежит вещь, которая бьёт по сути, а не по входу.

Его мир я знал раньше, чем его самого. Кузнецы своего счастья там водятся во множестве, и все до одного стоят у чужой наковальни, и мальчик — из лучших. Вчера он ковал чужое счастье с той же тщательностью, с какой считает шаги. Это ценно. Из мира, где нет ни капли силы, приходят люди, которые умеют без неё, — и это единственное, ради чего такие миры стоит знать.

Они думают, что мне нужно тело принца.

Они заблуждаются. «Они» — это он один; больше на этой земле обо мне не знает никто, и мальчик думает за всех, за целый двор, и ошибается за всех в одну сторону, потому что смотрит на того, кто ходит. Тот, кто ходит, мне не нужен. Мне нужен тот, кто спит, — и спит давно, и спит не один: рядом с ним лежит то, что мальчику понадобится больше жизни. Где — я знаю ровно столько, сколько знают старики в трактирах, то есть не знаю. Но след туда положат и без меня, а мальчик умеет ходить по следу.

Ему нужна вещь, которой бьют не по телу, — он сам сказал это себе сегодня утром, лёжа, глядя в серое окно, и я слышал каждое слово. Он будет искать. Такой товар, как он это называет, ищут долго, и не находят, и потом находят там, где не ждали, потому что кто-то положил рядом след. Дойдёт. Из тех, кто доходит. Спустится вниз, куда не спускался никто, увидит то, что спит, и потянется