Герой поневоле - Николай Бирюздин

— Ясна.

— Тогда я сказала всё, что могла сказать. — Она пошла к двери, и у двери остановилась, не касаясь косяка. — Впрочем, нет. Ещё одно. Вчера вы знали, куда идти и когда встать. Двор видел мальчишку с обгорелой костью. Я видела человека, который ничему из случившегося не удивился. Я не знаю, что это значит. Но я это видела.

И вышла.

Я лежал и смотрел на лампу. Про главу магов она могла бы промолчать — за такие слова при дворе платят, и не тем, кто их говорит. Она сказала. Ей нужно было, чтобы я знал, что за мной смотрят, и чтобы знал, что она это видит. Это была не дружба и не польза. Это была третья графа, и названия ей я не знал.

* * *

Ночь я собирался провести у стены.

Дверь была закрыта, лампа притушена, лекарь за стенкой спал так, что было слышно. Я лёг, как ложился полгода, на спину, и стал делать то же, что делал каждую ночь, — представил себя рядом с телом и шагнул назад. Теодор молчал двое суток. Нам было о чём говорить, а ещё больше — о чём молчать вдвоём, и я хотел посмотреть ему в лицо, потому что за день у меня накопилось. Дверь устояла. Что бы он ни строил, он строил это без меня, и я стою — а он стоял у стены, куда я велел, и не подходил, и слушал, и, надо полагать, строил дальше. Я хотел это увидеть.

Шаг назад не вышел.

Тело не отпустило. Оно устало так, как я не помнил его усталым, — не ноги, не спина, а всё целиком, до дна, тем способом, каким устают после отдачи, когда из тебя вынули то, чего в тебе не копится. Питьё лекарей сделало остальное. Я успел удивиться, а потом удивляться стало нечем.

Впервые за полгода я заснул как человек.

Снег был тот же, и ступени ложи, и тёс над проходом. Только трибуны стояли пустые, до последней скамьи, и никто не дышал наверху, потому что дышать там было некому. Наст лежал чистый. Ровно там, где вчера кончались мои следы и не начинались ничьи, стоял человек в пальто, и свет — во сне тоже был свет, серый, ниоткуда — отводило от него в сторону.

Он не подошёл. Он стоял в двух шагах и смотрел на мои руки, как смотрел в ноябре у лабаза, и руки у меня были пустые, обе, и правая не болела. Во сне я знал, что это сон. Он, надо полагать, знал тоже, и ему это было всё равно — место он выбирал по тому, где ему удобно стоять.

— Мы ещё встретимся, — сказал он.

Ровно, без насмешки, голосом описи. Так говорят о поставке, которую переносят на следующий срок, — я это уже слышал, на мокрой мостовой, из-под колеса, и тогда он ушёл. Теперь он не уходил. Он стоял.

Я посмотрел ему под ноги. Следов не было. Он стоял на снегу, и снег под ним был нетронут, как вчера, — и вот от этого, не от голоса, я проснулся.

* * *

За окном было серо, и лампа догорела.

Правая рука болела так, как ей и полагалось; я пошевелил пальцами под тряпкой, и они послушались. Кость лежала на столе в полотенце, камешек рядом, чашка с вечера пустая; я её всё-таки выпил, потому что Софья вернулась бы и посмотрела. Всё это было на месте, и я лежал и составлял то, что в прошлой жизни составлял к понедельнику, — ведомость наличия. Что есть, чего нет, что заказывать.

Тело целое. Рука заживёт. Дед сказал слово, у принца между нами стол, три двери за день закрылись, каждая со своим звуком. Содержание, о котором подумают. Глава магов, который вечером спрашивает, могу ли я ходить.

Нет вещи, которая бьёт по сути. То, что я собрал за полгода, ломает вход. Он это знает — он сказал мне об этом ночью и повторил во сне, и не лгал ни разу, потому что не умеет. Чтобы он не вернулся, нужно то, чем бьют не по телу. Такого товара я не знаю. Ни у Тележникова, ни в записках Константина, ни на теневом рынке, нигде.

Значит — искать. С чего начинать, я не знал, и это было привычное состояние: так начинается всякая закупка, на которую ещё нет спецификации.

Тот, кто у меня за плечом, молчал и в это утро. Он вёл свою игру, я это знал с октября, а понял вчера, и что это за игра — не знал по-прежнему. Дверь, к которой он шёл полгода, я вчера закрыл собой. Что у него есть другая — об этом он мне не скажет, потому что не лжёт, а спрашивать я не стану, потому что знаю сорт ответа.

Я лежал и смотрел на серое окно, и впервые с августа у меня не было в голове ни одной цифры.

Я выжил. Стал героем. И впервые понял, что это только начало.

______________________________________________________________________________________________________

От автора. Завтра после 9.02 мск заходите за эпилогом. Он короче, чем 15 000 знаков поэтому уведомления не будет.

Эпилог

Мальчик спит.

Полгода он засыпал иначе — сначала оставлял тело на камне и приходил ко мне, к стене, на свои три шага, и только потом, вернувшись, спал. Сегодня он не приходил. Тело лежит на камне и дышит медленно, до самого дна, — его вчера выпили, и он ещё не наполнился. Я стою у стены и слушаю. Часы за стеной пробили два. Лекарь храпит. Больше в той комнате никого нет; последнего я слышал до самой лестницы.

Впервые за полгода пещера моя.

Вчера мальчик делал это с усилием — с присказкой, вслух, будто подзывал собаку. Костёр встаёт посреди пещеры без единого слова. Дрова ложатся сами, углом, тем углом, каким я их клал в юности, и пламя идёт вверх ровно, и от него тепло. Я держу над ним ладонь. Тепло. Мальчику это не далось, и не дастся: хозяин здесь он, но строил это место не он. Я отхожу от костра, потому что греться мне не нужно, — просто следовало проверить.

Он упал сам.

Вчера, на снегу, когда наследник шёл к нему с раскрытыми руками, мальчик шагнул назад — сюда, ко