Полдень XXI век 2002 №3 - Ксения Сергеевна Букша

Таким образом, для читателя фантастика предстает в совершенно ином аспекте — как качество текста, предполагающее пополнение читателем индивидуального словаря «распаковки» смыслов или активное использование накопленных таким образом словарных расширений.

В этом соображении видны отзвуки практически всех баталий, которые фантастика вела на протяжении своей истории. Это были войны словарей. Фантастику отвергали (и отвергают) те, кто не склонен расширять свои словари, и в этом я вижу ясное проявление нездорового консерватизма. Накопленные фантастикой словарные расширения некоторые авторы (и некоторые читатели) склонны были на определенном этапе зафиксировать. Отсюда громкие войны «поколений» в фантастике — от громогласного неприятия свободной «ненаучной» фантастики Хьюго Гернсбеком до отказа Бориса Натановича Стругацкого воспринимать фэнтези и строго «научную» фантастику как направления, равноправные фантастике реалистической — отказа, кстати, широковещательного, но совершенно неудовлетворительно реализуемого на практике.

Разделение авторского и читательского словарей, между прочим, позволяет хотя бы слегка сбить накал споров относительно того, являются ли фантастическими текстами, например, мифы. Само собой, когда эти произведения создавались, они полностью отражали мировосприятие своих создателей, никакого расширения базисного словаря при этом не требовалось. Но с течением времени произошел дрейф словарей. Многие базисные понятия мифов потеряли связь с актуальным мировосприятием читателей и перешли в словарь мифологической и сказочной фантастики. Сегодняшний читатель вынужденно воспринимать миф с помощью словарного расширения, которое относится к фантастике, и, таким образом, естественно относит миф к категории фантастических текстов...

Временами происходит и обратное: созданный фантастикой хронотоп воплощается в реальность, и соответствующее ему словарное расширение переходит в основной словарь. В этом случае прежде несомненно фантастическое произведение начинает восприниматься как вполне реалистическое...

И, наконец, синтез.

Нам осталось объединить представление о фантастике как методе расширения словарей «упаковки» и «распаковки» смыслов — и прийти к представлению о том, какое место фантастика занимает среди методов художественного творчества.

Безусловно, фантастика не узурпирует право на пополнение словарей — оное пополнение практикует и реалистический метод. Различие заключается в том, что реализм, как правило, следует при модификации словарей вслед за изменениями так называемой реальности, анализируя эти изменения и воплощая свой анализ в словарных новациях. Фантастика же генерирует новые словари постоянно и, что представляется наиболее важным, кумулятивно — новые словарные сущности создаются не на базе наблюдаемых изменений реальности, а на основе созданных той же фантастикой словарей...

Об обратной связи между созданными фантастикой словарями и так называемой реальностью сказано достаточно, и специально останавливаться на этой теме вряд ли стоит.

На этом, уважаемая публика, я и хотел бы закончить, но напоследок позволю себе несколько замечаний.

Работая над статьей, я с ужасом ощущал, как прост и совершенно непарадоксален ее итог. Отсутствие парадокса — это для меня почти приговор. Не скатился ли я к банальности? Но, как ни странно, я не смог найти своим выкладкам аналогов в посвященных фантастике литературоведческих работах...

В конце концов я решил последовать собственным построениям. И действительно: я старательно упаковал неделимые квант-смыслы, построил словарь, применил его в тексте... Итог перед вами.

И мне безумно интересно, найдете ли вы в этом тексте сигнал к пополнению своих личных словарей.

Михаил Успенский 

О СЕБЕ, О ЛЮБИМЫХ

(Книжная полка)

По слухам, вполне подтверждаемым, в Литинституте им. Горького молодых писателей учат одному непреложному закону: никогда, ни при каких обстоятельствах не делать главным действующим лицом собственно писателя. Автору надлежит раствориться в сюжете, в героях, в деталях — не более того.

Запрет, конечно, мудрый, но запреты на то и существуют, чтобы их нарушать. Вот Джек Лондон сроду о таковом правиле не слышал — и сочинил «Мартина Идена». Правда, при этом он предсказал собственный творческий кризис и конец, но это уже издержки. Да ведь и то сказать — самородок был, уникальная личность... Считал всю жизнь себя работягой и на лавры классиков не посягал.

А ведь и в самом деле, когда литератор делает фабулой своего сочинения проблемы собственной судьбы и творчества, это тревожный симптом. Либо он исписался, либо осознал свое всемирно-историческое значение. Второе гораздо хуже. Исписавшийся может еще упереть чужой сюжет и запустить сериал. Осознавший же ВИЗ никогда до этого не опустится.

Я, вообще-то, Олдей всегда читал с удовольствием. Временами ругался, временами ржал, временами задумывался. А роман «Герой должен быть один» ставлю куда выше бестселлера 70-х годов «Загадка Прометея» Лайоша Мештерхази. Потому что могут, если захотят.

Но последнее сочинение двуглавого харьковского джентльмена повергло меня в бездну отчаяния, ибо узрел я в нем возможное будущее не только свое, но и коллег своих.

Когда актерам необходимо изобразить шум толпы на сцене, они, как известно, начинают бормотать: «Что говорить, когда нечего говорить?» — отчего необходимый шум и получается.

Со страниц последней книги Генри Лайона Олди, озаглавленной «Орден Святого Бестселлера, или Выйти в тираж» мне слышалось неумолчное «Что писать, когда не о чем писать?»

Вот о том, как не о чем писать, Олди и пишут.

Сам я по натуре консерватор, обскурант, ретроград и мракобес похуже героя Хаецкой. Я считаю, что после сеанса черной магии ни в коем случае не следует устраивать ее разоблачения. Еще в детстве при чтении журнала «Юный техник» меня бесило, что Арутюн Акопян сам, по доброй воле, растолковывает секреты своих фокусов. Терпеть не могу телесериал о постановке голливудских трюков и фильм Анджея Вайды «Все на продажу». Нет, господа хорошие, не все! Мне совершенно ни к чему знать, что Дэвид Копперфилд парит над сценой при помощи ста тридцати семи тончайших лесок, а трюк с исчезающим вагоном был известен еще вавилонским жрецам.

В основе последнего романа Олдей положена попытка показать взаимоотношения издателей, писателей и их фанатов, а между делом и приоткрыть завесу над тайной творчества. Подобно известному библейскому персонажу, они пригласили полюбоваться срамом коллег своих и товарищей своих примерно 10100 совершенно посторонних людей. Да и то наврали.

Известно, что бедному жениться — ночь коротка. Ну, стали мы профессиональными сочинителями, выполнила некая золотая рыбка наши желания — и тотчас престиж писательской профессии резко рухнул (отчего да почему — отдельный разговор). А герой «Ордена» Влад Снегирь, простой постсоветский фантаст, купается в лучах славы, постоянно преследуемый поклонниками да издателями. Кабы так! Я сам в дефолтном 1998м, помнится, отлавливал своего издателя по всему Питеру и лишь случайно настиг его в сортире аэропорта «Шереметьево», причем денег все-таки не получил. Еще, помнится, довелось мне по радио «Эхо Москвы» слушать беседу в «Книжном казино», в которой участвовали и Олди, и Марина с Сергеем