Черная кровь Марса - Вадим Викторович Шарапов

Люди тоже не сидели сложа руки. Дед, оклемавшийся невероятно быстро, весь в бинтах, хромая на раненую ногу, руководил расчисткой завалов в центральном переходе, раздавая короткие команды, которые почему-то никто не смел оспаривать, хотя из-за боли Токарев часто срывался на шипение и тихо, когда никто не слышал, ругался в три этажа.

— Ты прямо железный какой-то, — с удивлением сказал ему Гоша, — и как ты так быстро на ноги встал? Тогда, в медотсеке, мы все думали, что ты вот-вот коньки отбросишь, уж извини за прямоту.

— Не дождетесь! — объявил Дед торжественно. — Меня такая мелочь, как пуля, не угробит.

— Зато угробит беготня по всей базе, — проворчал мрачный Лавриненко, который теперь вынужденно исполнял обязанности главного медика. — Дед, еще раз попробуешь спереть стимулятор — я тебя Новикову сдам, вот честное слово! Ты не смотри, что он молодой, причешет тебя против шерсти так, что и перед Главным не стыдно!

— Нет жизни хорошему человеку… — горько пожаловался Токарев. — Я ж для общего дела!

Сам Горелов, который после того, что он сделал с «Гефестом», на время превратился в замкнутого, молчаливого человека, теперь буквально жил в центре управления, пытаясь восстановить хоть какую-то связь с искином, а заодно — перенастроить уничтоженную спутниковую сеть. Он сутками просиживал перед терминалом, горбясь в кресле и кутаясь в любимую толстовку с капюшоном. Когда очередная попытка установить протокол связи проваливалась, Гоша тихо и свирепо матерился сквозь зубы. Но никто не обращал на это внимания — все знали, что без спутников база слепа и глуха, как крот в норе, а геологи и картографы обречены на безделье.

Павел Андреевич Сорокин безделья не признавал категорически, и поэтому с утра до вечера пропадал в своей оранжерее, хотя та была повреждена меньше всего — враги, конечно, успели до нее добраться, но весь ущерб составили несколько разбитых горшков и сгоревшая поливальная установка. Мичурин пересаживал уцелевшие растения, менял лампы, переставлял гидропонные ящики, поливал и подкармливал ростки, и, похоже, в этом монотонном, почти медитативном занятии находил для себя утешение. Иногда к нему заходил Артем и видел, как биолог говорит с саженцами, шепчет им что-то ласковое, словно пытаясь успокоить их после пережитого ужаса.

— А как иначе? Они же все чувствуют, — объяснял Мичурин, вытирая пот со лба. — Они, как и мы, рады, что все кончилось. Да ты сам погляди, как тянутся к свету! Что, по-твоему, разве души у них нет?

Новиков, не готовый вступать в философские споры по поводу наличия или отсутствия души у оранжерейных насаждений, только кивал и старался побыстрее ускользнуть.

Повариха Анна Петровна после боя утратила свое обычное добродушие и живость, но кашеварила исправно. Правда, особых изысков от нее никто не ждал — кухне досталось изрядно, основные запасы концентратов и воды уцелели, но готовить приходилось в походных условиях, на переносных плитах. Однако Анна Петровна и тут умудрялась из ничего создавать что-то похожее на нормальную еду и даже вкусное, и за это все были ей благодарны. Она же, как могла, заботилась о легкораненых, заваривала им чай в термосах, и, стараясь быть незаметной, подкладывала каждому по плитке шоколада из своего неприкосновенного запаса, доступа к которому до сих пор не было даже у Круглова.

В один из таких дней, под вечер, когда в коридорах затихали последние звуки ремонта, Артем и Дед сидели в кают-компании за общим столом, который чудом уцелел во время штурма — только немного обгорела дубовая столешница с одного бока. Перед ними стояли две кружки с горячим чаем — последний, оставшийся в запасах, — а сверху горела одна лампа, отбрасывая на лица теплый, желтый свет. Электричество старались экономить, потому что реактор, пока шел ремонт контура охлаждения, работал на тридцати процентах мощности.

— Завтра в десять ноль-ноль — сеанс связи с Землей, — сказал Дед, отхлебывая обжигающий напиток. — Наконец-то. Москва, похоже, свела дебет с кредитом и дозрела до серьезного разговора, а сегодня Гоша наконец-то добился устойчивости канала. Так что нам с тобой, Артем, говорить с ними. Ты будешь докладывать, а я — демонстрировать, так сказать, уверенное спокойствие и спокойную уверенность. Президент на связи будет, и разведка. Так что готовься.

— Всегда готов, — Артем кивнул уверенно, на самом деле этой самой уверенности вовсе не чувствуя. Зато он почувствовал, как внутри снова оживает холодная тревога, которая только-только улеглась. Разговор с Президентом и главой Службы внешней разведки — это вам не шуточки. Он должен будет рассказать все: как персонал базы готовился к обороне, как совместно принимали решения, как погибли люди, как вычислили диверсантов. Короче говоря, Новиков, как заместитель Круглова, должен быть готов к любым вопросам.

Он снова и снова прокручивал в голове события тех дней, словно заезженную пленку: вот Круглов отдает приказ «Цитадель-2», вот Топаз вступает в бой с Камински, вот Елена… при мысли о ней сердце снова забилось быстрее, и Артем на мгновение отвлекся.

— Ты чего, паря? — спросил Дед, заметив его отсутствующий взгляд. — О чем задумался, детина, что буйну голову склонил? Начальство высокое, это да. Ну так и мы после всего, что здесь было, не дети малые…

Новиков вздрогнул от неожиданности, потер лицо ладонями, приходя в себя. Потом усмехнулся — немного смущенно.

— Тревожно, — честно признался он. — Но ты прав, где наша не пропадала. И это… слушай, Дед… У меня немного неожиданный вопрос. Ты ведь тогда на Луне был с Кругловым, когда авария случилась? Расскажи, каким он был до этого? Ну, до того, как…

Он не договорил, но Дед понял. Токарев помолчал, глядя в кружку, потом машинально пригладил ладонью волосы и заговорил — неторопливо, часто останавливаясь и размышляя, словно перебирая в памяти старые фотографии.

— Карась-то? Каким он был, значит… Ну что тебе сказать, Артем? Он всегда был мужиком, каких поискать. Упертый, жесткий, даже суровый. Кремень, короче. Сказал — сделал. С бумажками всякими страсть как не любил возиться: «Я, — говорил, — лучше десять раз в полевой рейд схожу, чем все эти турусы разводить». Но все-таки до той аварии улыбался он чаще. А чего ты удивляешься-то? Он же не робот — и улыбаться умел, и шутить, даже по-мальчишески подурачиться любил иногда, когда Наталья рядом была. Она могла его растормошить, как никто. Бывало, он и Топаз такие номера откалывали — цирк отдыхает. С женой Семен становился как-то мягче, человечнее, что ли. А вот после… — Дед вздохнул, и в этом вздохе послышалась бездонная усталость. — После он как будто