"Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 - Хелена Руэлли

- НАДОЕЛИ! – первое слово прогремело, как выстрел, заставив задрожать хрустальные подвески люстр. Гости замерли, рыбьи рты раскрылись в немом изумлении, словно выброшенные на берег. Несколько хрупких ракушечных брошей на корсетах дам треснули с тихим звоном.

- НАДОЕЛИ все вы! – ее голос, сорвавшийся на визг, эхом отразился от мраморных стен, и это эхо звучало многоголосым, неестественным. - Ваши жабры! – она махнула рукой в сторону Лилит, чьи жабры судорожно захлопали, издавая предсмертный хрип.

- Ваша чешуя! – пальцем ткнула в переливчатый корсет ближайшей аристократки, и там, где коснулся ее палец, чешуйки мгновенно покрылись инеем, побелев, как мертвая рыба. - Ваш вонючий протокол! Ваши душные сплетни! Знаете, куда вам со всем этим?! – Она сделала непристойный, резкий жест рукой вниз, и тень от этого жеста на стене взметнулась когтистой лапой.

- В сортир! В помойную яму! В болото, откуда вы выползли!

В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь хриплым, надрывным дыханием Лидии и тревожным шипением гостей, чья чешуя дрожала от холода, исходящего от нее. Сотни выпученных глаз-бусин уставились на нее, в них читался не только шок, но и первобытный страх перед этим внезапным извержением тьмы. Хозяин приема, граф Р., с багровеющей от гнева жаберной щелью, сделал шаг вперед, но Лидия была неудержима, ведомая черной волной, захлестнувшей разум.

Ее взгляд метнулся к арке, где еще секунду назад стоял Дмитрий с русалкой:

- А этот... ваш драгоценный герцог?! – ее голос сорвался на истеричный визг, эхом многократно усиленным акустикой зала. - Изменник! Лжец! Он меня терпеть не может! Он спит с кем попало – с вашими служанками, с этими... – она махнула в сторону группы молодых русалок, чья чешуя залилась румянцем стыда, а перепонки на руках судорожно сжались, – ...с этими чешуйчатыми шлюхами! А вы от меня требуете икры! Хотите наследника?! Пусть он его сам отложит, как лягушка! В ваше гнилое болото!

Тут ее взгляд упал на стол с закусками. Отвращение, ярость, бессилие – все смешалось в один разрушительный порыв, подогреваемое ледяным огнем в груди. С диким криком, больше похожим на предсмертный вопль затравленного зверя, она взмахнула рукой – и невидимая сила, как удар хлыста, с грохотом смахнула всю роскошь стола на пол! Хрусталь разбился вдребезги, серебряные блюда загремели, живые креветки и мелкие рыбёшки запрыгали в агонии по паркету в смеси вина, соусов и осколков. Воздух наполнился криками умирающей живности и запахом крови.

- Вот ваша еда! Вот ваш праздник! Жрите! – прохрипела она, стоя посреди хаоса, ее изумрудное платье забрызгано темными пятнами крови и икры. Тень за ее спиной колыхнулась, как торжествующее пламя.

На секунду зал застыл в столбняке. Потом поднялся вопль – нечеловеческий, многотонный, составленный из булькающих вскриков, шипения, щелчков и чистого человеческого ужаса немногих слуг. Мрамор под ногами Лидии покрылся паутиной трещин, расходящихся от ее каблуков. Лилит закачалась, чешуя на лице и шее вспыхнула ядовито-багровым цветом, а из ее жаберных щелей брызнула розовая пена. - Позор! Позор! Конец света! – захлебываясь, лепетала она, хватаясь за грудь. Лилибет роняла карандаш, судорожно листая записную книжку, на страницах которой буквы сами собой превращались в кляксы.

Из толпы выплыл Ричард Безупречный. Его лицо было маской вежливого сожаления, но глаза холодно блестели желтым, хищным светом. Он легко поддержал шатающуюся Лилит. - Ох, Лилит, а я ведь говорил... – его голос, тихий, но пронзающий тишину, как шило, звучал как приговор. - Она и правда... дьявольский сюрприз.

И тут Лидия увидела Дмитрия. Он стоял в дверях арки, отброшенный толпой. Его лицо было не разгневанным – оно было пустым, как маска саркофага. Мертвенно-бледным под зеленоватым отливом кожи. В этих глазах, обычно косых и рассеянных, не было ни гнева, ни обиды – лишь бездонное разочарование и... леденящий, абсолютный стыд. В его руке сжималась трость, и перламутровый набалдашник пылал ослепительно-белым светом, пытаясь противостоять тьме, исходящей от нее. Этот взгляд добил ее больнее любого крика.

Дмитрий не подошел – он пробился вперед, расшвыривая застывших гостей как кегли. Он не схватил ее за руку – его пальцы с перепонками впились ей в предплечье стальным обручем, и там, где они коснулись кожи, выступили синие узоры инея. Он вырвал пустой бокал с такой силой, что осколки хрусталя дождем рассыпались по мрамору. Рыбий запах от него смешался с запахом озона и крови, создавая невыносимую вонь.

Лидия вскрикнула – не от боли, а от ярости и унижения. Она попыталась вырваться, замахнулась свободной рукой, но он уже тащил ее к выходу, не глядя назад. Ее ноги не шли – их волокли по осколкам и слизи. Ее изумрудное платье цеплялось за выступы мебели, рвалось о чешую отпрыгнувших аристократок, шлейф волочился по полу, собирая кровь, икру и осколки.

За ними остался хаос: застывшие с позорными кусками еды во рту, агонизирующая живность на полу, опрокинутые бокалы, истеричный булькающий шепот и мертвенно-блестящие глаза, провожавшие позор дома Бродских. Последнее, что увидела Лидия, прежде чем тяжелая дубовая дверь особняка захлопнулась за ней, отрезая свет, тепло и мерзкий булькающий шум бала, – это окаменевшую спину мужа и слащаво-торжествующую улыбку Ричарда Безупречного, чьи глаза на миг вспыхнули чистой желтизной. Щелчок массивного замка прозвучал, как захлопнувшаяся крышка гроба.

Холод ночного воздуха ударил в лицо, как пощечина. Она едва успела вдохнуть – резкий, пронзительный запах мокрых камней, конского навоза и речной гнили – как Дмитрий рванул ее вперед, не ослабляя ледяной, стальной хватки на ее предплечье. Боль пронзила руку, обещая глубокие синяки. Ее ноги в тонких шелковых туфлях скользили по мокрой брусчатке, спотыкаясь о неровности, выворачивая лодыжки. Изумрудное платье, порванное о чешую в дверях, тяжело волочилось по грязи, впитывая воду, нечистоты и липкую смесь с бала – кровь, икру, соус. Шлейф превратился в жалкую, промокшую тряпку, цепляющуюся за каждую выбоину.

Он молчал. Только его дыхание – тяжелое, хриплое, с булькающим подтекстом – вырывалось клубами пара в холодный воздух. Молчание было страшнее крика. Оно говорило о бесповоротном презрении, о навсегда разбитых надеждах, о финале. Она пыталась вырваться, спотыкаясь, пальцы свободной руки царапали его рукав, но ткань сюртука была прочной и холодной, как кольчуга. Его пальцы с перепонками впивались глубже, будто корни ядовитого растения.

- Дмитрий... отпусти... – прохрипела она, голос сорванный, чуждый, хриплый от крика и шампанского. Он не ответил. Не оглянулся. Просто тащил ее, как мешок с сором, к ждавшей в