Потерянное эхо - Фарха Таннба

Эрсин говорил, точно исповедуясь то ли Рубидии, то ли трёхцветке, которая позволяла ему себя гладить, то ли им обеим одновременно. В первый раз с момента, когда пришли новости о разбомбленном санитарном поезде, он настолько много и охотно говорил о сестре. Рубидия помнила, как он обещал познакомить их с Виенной, как пытался убедить, что они точно друг другу понравятся — и как всё изменилось в тот роковой день. Она боялась расспрашивать Эрсина, чтобы не тревожить рану, а он сам если и упоминал сестру, то лишь мельком. Как будто там, где раньше было живое отражение, осталась лишь пустота. И вот теперь, спустя годы, благодаря эфирному эху и всему, что было после, Рубидия видела картину целиком.

— Я пытался её найти, писал письма тем, кого знал… всем, кто из наших знакомых ещё мог остаться в Сильте, но ответа так и не получил. То ли письма не доходили, то ли некому уже было отвечать. Писал объявления, но это у Лотара получалось лучше. Пытался сделать хоть что-то… что мог и на что хватало сил. Старался жить дальше, найти, зачем и для кого…

— Надо было для себя, — заметила Рубидия, но тут же замерла: а сама-то она чем занималась полжизни? Как часто она делала именно то, что хотела сама и для себя, а не то, что была должна или кому-то обещала? Реже, чем стоило бы. — Прости. Я понимаю, что сказать проще, чем сделать.

— Ничего страшного. Ты ведь права. — Эрсин, похоже, ничуть не обиделся на её бестактность, посмотрел ей в глаза, мягко улыбнулся. Наверное, счёл именно такую реакцию правильной и по-человечески уместной.

— Только почему-то говорю это тебе, а не себе, — вздохнула Рубидия и обернулась к нему: — Эри, я видела в эфирном эхе кое-что ещё. Не только любовные похождения Лотара или его ругань с родичами. Он ведь носил кулон и когда говорил с тобой.

— О чём?

А вот теперь отступать некуда. Если она ответит, придётся распутывать весь клубок до конца. Готова ли она рискнуть?

— Обо мне.

Эрсин замер, видимо, пытался вспомнить, какой разговор имеет в виду Рубидия.

— Лотар тогда спросил, влюблён ли ты в меня, и ты промолчал, — продолжила она, — Ты так ему ничего и не ответил, не сказал, что не любишь…

— Потому что это было бы неправдой. Потому что я тебя люблю.

Он произнёс это равнодушно и буднично, как будто говорил о каком-то непреложном и общеизвестном факте. О том, что вода мокрая, а разноимённые электрические заряды притягиваются друг к другу.

— Я-то все годы думала, что интересна тебе исключительно как подруга, — горько усмехнулась Рубидия. Как всё, оказывается, было просто. Любит, значит…

Но прежде, чем она успела сказать хоть что-то ещё, Эрсин невесомо обнял её крылом и посмотрел прямо в глаза.

— А ты?.. Любишь ли ты меня? — К встречному вопросу она не готовилась, хотя ответ знала давно.

— Не любила бы, наверное, не понеслась бы в Телим под видом юлчыларской эни, — попробовала пошутить она, но спохватилась, стиснула зубы и выдохнула: — Да. Хотя и не уверена, что именно так, как ты ждёшь.

— Ну, один умный и хороший человек когда-то мне сказал, что иногда для любви достаточно просто быть рядом и понимать друг друга, — откликнулся Эрсин, чуть помолчал, почёсывая кошку за пушистым тёмным ушком, и внезапно спросил: — Что ты будешь делать теперь? Когда и ты, и я всё знаем? Руби, ты, наверное, на меня злишься… Я же могу тебя так называть?

Может, разумеется, может, если сам того хочет. А ей нравится, как он сокращает её имя, сколько бы она ни обижалась на недосказанность в их отношениях.

— Можешь. И я давно уже не злюсь и даже не обижаюсь. Но мне безумно интересно, почему за двадцать лет ты даже не попытался признаться в любви. Почему, Эри?

— Потому что думал, что я тебе точно не нужен как мужчина, и боялся своим признанием испортить дружбу с тобой, — тихо ответил Эрсин, и Рубидии показалось, что в его голосе даже послышалось что-то похожее на горечь. — Ты мне очень дорога сейчас и была дорога все эти годы, мне с тобой всегда было спокойно. С тобой было… правильно, что ли… Но я так и не решился спросить, что ты чувствуешь рядом со мной. Нужен ли я тебе такой — скорбный на голову калека и урод, да ещё и с язвой…

— Ага, теперь я знаю о твоих недостатках всё. Или есть ещё что-то, что ты годами пытаешься скрывать? Про спину можешь не говорить, она у всех авиаров болит, — уцепилась за его слова Рубидия, стараясь не спугнуть столь редкий момент откровения спором из-за склонности Эрсина к самоуничижению и собственной обиды. Когда она, интересно, давала повод думать, что может отнестись к другу так, как он себя описывает? Почему он вообще решил за неё, что и кто ей нужен?

…Но ведь и она сама решила, что не нужна Илаи как женщина — сначала симпатичному ей юноше, потом боевому товарищу, а затем близкому другу, рядом с которым ей все эти годы тоже было спокойно и правильно, несмотря ни на что. Наверное, этот вопрос нужно задавать не только ему, но и самой себе. Почему она всю жизнь пыталась решать за других, что им нужно и чего они хотят — от жизни, от мира и от неё самой?..

И всё же оставался ещё один ответ, который позволил бы Рубидии наконец отпустить довоенную юность и успокоиться.

— А до войны… я тебе не нравилась как женщина или ты по какой-то другой причине молчал?

И вот он вопрос, на который она так давно хотела и боялась узнать ответ. Глупо в сорок с лишним лет переживать из-за такой мелочи, глупо и нелепо, но всё же… Что скажет сам Эрсин?

— Ты и тогда была мне лично симпатична, — осторожно, точно подбирая слова, ответил Илаи, — но жениться на тебе мне бы не позволили.

Всего лишь? Такая нелепая мелочь… Нет, не мелочь, по крайней мере, для фрайхерра Илаи невозможность сколько-нибудь серьёзной романтической связи между ними, похоже, и впрямь была преградой. Ещё одна причина, по которой Рубидия точно не завидовала аристократам и аристократкам. Если у госпожи Гаусс, даже не стань она майстерин, и до революции был шанс на замужество не по одному лишь расчету, то для потомков всяких там благородных родов брак был прежде всего политическим предприятием. Судя по женитьбе Лотара, после